Фашизм над Сантьяго

Артур Гранд — памяти Дмитрия Бавильского (и Роберто Боланьо)

«Ковбойские могилы» — посмертный сборник рассказов Роберто Боланьо (1953–2003), пока не опубликованный на русском языке. Артур Гранд прочитал его, но сегодня хотел бы не только рассказать об этой книге одного из главных латиноамериканских писателей современности, но и вспомнить о человеке, с которым он встретился одновременно с Боланьо, — писателе и критике Дмитрии Бавильском (1969–2026).

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Впервые мы встретились с Димой Бавильским в Барселоне. Тогда мы оба открыли для себя Роберто Боланьо, который жил и писал в каталонской столице. Был конец марта, утро, ветрено, и я пошел на встречу в легкой куртке. Мы увиделись возле венецианских башен-кампанил и отправились в музей Хуана Миро. Я предполагал, что мы с головой окунемся в сюрреализм, но почти все время мы проговорили об архитектуре. Точнее — говорил Дима. Я вспоминаю, как он повел меня по музею, тихо и настойчиво рассказывая, когда и кем он был построен, как и зачем перестроен, извергая энциклопедическое количество информации, задевающей Миро лишь по касательной.

После этой внезапной экскурсии мы пошли в китайский ресторанчик, где за 8 или 10 евро можно было взять шведский стол. Отобедав, долго кружили по кварталу. Личная встреча после продолжительного виртуального общения может оказаться весьма коварной, но я вспоминаю, как легко нам было говорить друг с другом в динамичных декорациях города, ошпаренного весной. Дима произнес, что людям из России лучше встречаться где-нибудь в Европе, ведь «в России мы все очень скованные, будто нас снимает скрытая камера». То, что тогда было метафорой, стало реальностью.

Я рассказал Диме, что в Центре современной культуры в Барселоне идет загадочная выставка, посвященная некому Боланьо. Я ходил по залам, в которых все аннотации были на испанском, и понял лишь то, что это очень значимый для города писатель, который жил здесь в конце прошлого века. Я рассматривал его фотографии, и мне определенно нравился этот человек в очках, его сосредоточенный взгляд. Было что-то сюрреалистичное в том, что при первом знакомстве тексты писателя, который позже станет одним из моих любимых, представляли для меня полную тарабарщину. Я вспоминаю, как рассказал об этом Диме, он оживился и объявил, что пойдет завтра же на эту выставку. Через несколько дней он прислал сообщение, что скачал три книги Боланьо, одну прочитал, а об экспозиции написал в своем ЖЖ. Я был поражен его сверхзвуковой скоростью воспринимать все новое. Диме очень понравилась проза чилийца, он сравнивал его с Зебальдом и написал о нем несколько скрупулезных критических статей.

Сборник рассказов «Ковбойские могилы» был издан уже после смерти Боланьо, и это самая автобиографическая из его книг, не переведенная, к сожалению, на русский. Забавно, что половину из них я прочел на языках, которые знаю хуже того, который принято называть родным (есть в этом что-то символическое, учитывая то, как я с ним познакомился). Боланьо, всегда существующий между реальностью и вымыслом, документом и воображением, неожиданно для себя в этих рассказах много вспоминает и даже настаивает на своем желании вспоминать. Вот и я в тексте о нем настойчиво вспоминаю Диму, встреча с которым в весенней Барселоне причудливым образом отражается для меня в текстах чилийца, зачастую работающих как зеркала.

В «Ковбойских могилах» Боланьо вспоминает детство, переезд с семьей из Чили в Мексику и то, как он бросил университет в Мексике, чтобы уехать обратно в Чили строить социализм вместе с Альенде.

«Что ты хочешь вместо этого делать? — спросил мой отец. Революцию, ответил я. Какую революцию? — спросил мой отец. Конечно же, американскую революцию, ответил я. Какую американскую революцию? — спросил он. Ради всего святого, сказала моя мать, которая до этого молчала. Тогда я сказал, что собираюсь в Чили. Чилийскую революцию? — спросил мой отец. Я кивнул. Но ты же мексиканец, сказал мой отец. Нет, я чилиец, но дело не в этом, мы, латиноамериканцы, должны ехать в Чили, чтобы поддержать революцию».

Многие страницы посвящены милитаристскому путчу и установлению ультраправого режима Пиночета. Артуро Беланьо, альтер эго писателя, описывает 11 сентября 1973 года, как если бы находился тогда в разных местах. Кажется, это не просто использование любимого приема, при помощи которого художественная реальность произрастает из фактов, снов и галлюцинаций. Путч кардинально изменил судьбу чилийца (он оказался в тюрьме, бежал, а затем навсегда эмигрировал в Барселону), и ему чуть ли не терапевтически важно найти для этого дня разные декорации. В одном из воспоминаний его будит художник, у которого он жил: «Милитаристы совершили путч, сказал он, все кончено».

В рассказе «Мессершмитт» Боланьо описывает тюрьму, в которой содержатся политзаключенные (в реальной жизни из нее ему помог бежать охранник, учившийся с писателем в одной школе), которые видят через окно, как пилот рисует в небе над Чили фашистские стихи, используя самолет как перо. Этот зловещий персонаж появляется под именем Карлоса Видера в «Далекой звезде», где он работает в ВВС Чили, пишет в полетах изящные тексты, а будучи сторонником Пиночета, помогает режиму уничтожать инакомыслящих — мрачная рифма с отечеством, где милитаристская поэзия и доносы стали популярным жанром.

Далеко не все рассказы сборника укладываются в общую сюжетную линию, данную скорее в ощущениях-припоминаниях. Например, львиная доля «Путешествия», описывающего путь Артуро на корабле в Чили, отдана незавершенному фантастическому рассказу Боланьо, который тот зачитывает в каюте своему приятелю. Инопланетяне, похожие на муравьев, высадились в США в округе Джефферсон, и Никсон после разнообразных экстренных заседаний и раздумий, что делать с этим соседством, решил поступить так, как американские президенты из числа консерваторов частенько поступают, когда не знают, что делать: начал их бомбить. А в шедевральной психоделической «Комедии ужаса из Франции» мы знакомимся с подпольной организацией сюрреалистов, основанной Бретоном, члены которой живут среди нечистот под французской столицей и, опекаемые таинственными благодетелями, ведут подрывную революционную деятельность. У рассказа нет финала, и читатель остается с ощущением, что его вырвали из дикого чарующего сна.

Проза Боланьо, граничащая между явью и кошмаром, висцеральностью и фантазией, кажется то предельно ясной, то полной тумана, она разбегается многочисленными тропками, создающими вселенную его текста. Но неизменным остается голос рассказчика, за которым невозможно не следовать, даже если он оставляет тебя в парижской канализации с боевым отрядом сюрреалистов. «Ковбойские могилы», как и другие книги Боланьо, напитаны литературой и стихами. Свои пристрастия он не скрывает — его герой читает исключительно Никанора Парру, а о Рильке говорит, что тот не написал ни одной стоящей строчки.

Но сколь бы визионерской проза Боланьо ни казалась, она всегда сопряжена с политическим и социальным материалом, обращена к этическим вопросам, связанным с диктатурой, патриархатом, неоколониализмом и прочими консервативными монстрами. Будучи писателем-эстетом, он презирал интеллектуалов («Чилийский ноктюрн»), предпочитавших заниматься искусством и не замечать, как во время режима Пиночета в грязных подвалах убивали людей. Его opus magnum «2666» — страшнейшее доказательство смертоносности патриархата. В центре «Ковбойских могил», не ставших результатом законченного труда и похожих скорее на наброски, находится один из самых мрачных дней в истории Чили, не только положивший начало чудовищной диктатуре, но и до сих пор раскалывающий чилийское общество на тех, кто считает Пиночета злодеем (преимущественно левые), и его сторонников (нынешний президент Хосе Антонио Каст).

Я вспоминаю, как мы с Димой часто разговаривали о литературе, которой он был одержим. Кажется, он хотел прочитать буквально все, что не является массовым. В этом он был похож на Боланьо, буквально поглощавшим тексты и однажды простоявшим в холле кинотеатра весь сеанс с книгой, забыв о кино. Дима обожал сложное искусство и готов был обсуждать его часами, но также в наших разговорах он не избегал тем, которые казались Боланьо в конечном итоге самыми важными. Я вспоминаю, как в Барселоне, гуляя по готическом кварталу, мы говорили о том, что происходит в стране, и разговоры эти были мрачнее барселонских горгулий. Столь же мрачной и предстает порой проза Боланьо, убеждающая в том, что от грязной действительности скрыться невозможно и что только о ней и следует писать.