Похвала глупости

Недавно в России запретили выращивать генетически модифицированные организмы, а в мире, тем временем, началась очередная большая кампания в их защиту. Спор о ГМО не имеет отношения к биологии — тут все давно уже ясно и спорить с неандертальцами незачем. Зато есть хороший повод поговорить об актуальной проблеме этого лета: почему даже в свободных странах люди принимают глупые решения?

Можно долго и взахлеб рассказывать о том, какое чудо представляет из себя современная генная инженерия. Можно обращать внимание на то, что каждый геном на Земле, от вируса до папы римского, представляет собой продукт несравненно более разнообразных модификаций, произведенных несравненно лучшим инструментарием — инструментарием, к слову сказать, который человек заимствует у бактерий, а не бактерии у человека. Можно заметить, что, несмотря на десятилетия поисков и тысячи исследований, скептики не смогли найти ни одного случая реального доказуемого вреда ГМО для здоровья человека, если не считать аллергий (но в этом отношении органические продукты дают ГМО сто очков вперед), и что даже теоретически трудно ожидать этого вреда. Можно, впрочем, сослаться на авторитет.

Всемирная организация здравоохранения, научное сообщество, нобелевские лауреаты по химии, физике и биологии (107 человек плюс Жорес Алферов) — все уверены, что продающиеся на рынке ГМО ничем не опаснее любой другой еды. Великие ученые написали большое открытое письмо «Greenpeace и мировым правительствам», где описывают последствия авитаминоза А, от которого в странах третьего мира слепнут и гибнут сотни тысяч детей. Их можно было бы спасти с помощью ГМ-риса с геном витамина А, пишут лауреаты, если бы не всемирная кампания против ГМО. Письмо заканчивается нериторическим вопросом: сколько еще людей должно умереть, прежде чем эта кампания будет считаться преступлением против человечности.

Все сказанное выше не имело своей целью переубедить конкретного читателя. Но представьте себе хорошо образованного политика, ответственного чиновника и избирателя, которые должны ответить на вопрос: «Надо ли запрещать ГМО?» Представьте, что они относятся к этому вопросу с полной ответственностью. Как они могли бы составить собственное мнение о предмете? Спросить у сотни нобелевских лауреатов? Отлично. Провести масштабные исследования? Пожалуйста. Получить соответствующее образование? Его эффект можно предсказать заранее. Получение естественно-научного образования (необязательно биологического) повышает долю людей, считающих ГМО безопасными, с 37% до 88%. Простые люди не соглашаются с учеными по самым разным вопросам, но такого большого разрыва — 51% — больше нигде нет.

Если вообще возможен в мире консенсус экспертного сообщества, если один раз в истории человечества лучшие умы смогли собраться вместе и воззвать к политикам — то вот этот случай. Безвредность ГМО — это политический аналог высказывания «2 х 2 = 4»: эпистемологический статус у этих двух высказываний может различаться, но в любых практических целях мудрый законодатель не мог бы отдать одному из них предпочтения. Несмотря на это ГМО фактически запрещены по всему миру, точнее, нигде в мире не разрешены.

Безусловные ограничения и специальные законы пишут не везде, но даже в США, где законодательство по мировым меркам либеральное, любой производитель должен либо доказать, что его еда не отличается существенным образом от своих «традиционных» аналогов, либо получать отдельное разрешение на производство. То есть ГМО — это еда, которую регулируют с фармакологической дотошностью. Представьте себе мир, в котором производители должны были бы доказывать нетоксичность пучка редиски или нового ресторанного сета: в этом мире не было бы высокой кухни. Такое положение вещей можно считать практическим запретом.

Несколько десятков стран идут дальше и запрещают — или фактически запрещают — высадку ГМ-сортов. Большинство из этих стран находится в Европе. Формально причиной запретов является беспокойство за окружающую среду, но на деле природоохранная риторика используется только потому, что ее труднее оспорить. Когда-то было модно говорить, что устойчивые к пестицидам ГМО провоцируют фермеров использовать больше пестицидов, но известно, что это не так. Европейский регулятор заставляет производителей оценивать «вероятность переноса генов к микроорганизмам», «влияние на биогеохимические процессы», «взаимодействие с целевыми и нецелевыми организмами», как будто не понимая, что последовательное применение этих критериев к продуктам естественной биоинженерии привело бы к неминуемому уничтожению бюрократами всего живого. В основе запретов на ГМО лежат паническая боязнь перед «генами» и магические представления о том, что негоже человеку вмешиваться в дело рук божьих.

Отношение к ГМО у политиков никак не коррелирует ни с природой политического режима, ни с наличием у них разумной картины мира в целом. Владимир Путин, Реджеп Эрдоган, Дональд Трамп (если по его публичным заявлениям можно делать выводы о его позиции), Франсуа Олланд и Барак Обама образца своих предвыборных кампаний выступали против ГМО. Партия UKIP, Тони Блэр, Ангела Меркель (но не ее политические союзники) и Си Цзиньпин — поддерживали их. Рациональная и добродушная Германия делает все возможное, чтобы навредить индустрии ГМО, а Китай — едва ли это кого-то удивляет — не хочет ее регулировать.

Запреты на ГМО даже не всегда связаны, кажется, с какими-то специальными интересами. Понятно, кто и сколько заработал на антисанкциях 2014 года, но запрет на выращивание ГМО никого в России не обогатит. Точно также, как и в Норвегии, которая является чемпионом мира по соответствующим ограничениям. Эти вредные, нерациональные, ни зачем не нужные законы принимают просто так. Запреты на ГМО, любое обязательное маркирование продуктов, содержащих ГМО, — это просто маленькое напоминание от политиков и избирателей (там, где есть избиратели): мы не являемся разумными существами, нам нет никакого дела до науки, экспертов, мироустройства и разума, наши иррациональные, злобные страхи все равно придется уважать.

Немецкие политики этим летом злились на своих английских коллег, которые не смогли объяснить избирателям объективных преимуществ единой Европы. Но это соломинка: предсказывать социальные потрясения, затрагивающие сотни миллионов человек, никто еще не научился. А вот биологи совершенно едины в том, что ГМО не представляют никакой угрозы, зато могут сделать жизнь людей гораздо лучше. Поэтому бессмысленные немецкие запреты на технологию (континентальное регулирование ГМО было одним из пунктов в длинном списке претензий сторонников брекзита) — это огромное сучковатое бревно.

Кажется, если избиратели могут потребовать от своих представителей позорного иррационального поведения, то лучшего примера не найти. Перед нами бесспорный шедевр научно-технического прогресса, изящная и сложная технология, сулящая избавление от множества болезней, рост урожаев и, может быть, даже отказ от невозобновляемых источников энергии. Все, абсолютно все ученые сходятся в том, что эта технология совершенно безопасна, а в некоторых случаях ее использование могло бы спасать жизни уже сейчас; новые исследования подтверждают это. И все равно каждый продукт, созданный при помощи этой технологии, дотошно проверяется несколько раз. На всей планете не так много сил и интересов, кровно заинтересованных в том, чтобы ее не было, — но политики следуют мнению своих избирателей и голосуют за новые бессмысленные, аморальные и безрассудные запреты. В некотором смысле европейская политика в отношении ГМО — образцовая декларация общественного безумия: мы будем просто так, без особой нужды препятствовать развитию технологии, которая, по мнению всего научного сообщества, не несет никаких рисков, но сулит множество благ.

Поведение политиков, которые сперва запрещают растить ГМО, а затем рассуждают об ответственности элит, достойно порицания, но едва ли кто-то усомнится в том, что они ведут себя рационально (потому что слушают своих избирателей). Но сами избиратели ведут себя тоже рационально — рациональнее некуда. Потому что у каждого из них никогда не хватит времени, трудолюбия и квалификации самостоятельно оценить каждое важное политическое решение.

В такой ситуации правильнее пойти на поводу у своей глупости. Экспертное мнение подчиняется тем же самым законам теории общественного выбора, а механизмов различения «правильного» и «неправильного» не существует. Практически любой читатель этого текста может попытаться вспомнить содержание школьной программы по химии (скорее всего, прочно забытое еще в 8-м классе) и согласиться, что даже оценить качество эксперта он не в состоянии. И это касается естественных наук, в которых в целом чуть больше согласия. Вопросы экономики, счастья и общественного устройства гораздо сложнее.

В идеальном мире никакой парламент вообще не должен решать, какие растения можно выращивать или продавать в магазине. Но когда власть на это решение уже узурпирована политической системой, «право на глупость» и есть минимальная цена, которую платит свободный народ за то, чтобы его не учили ковыряться в носу. Человек, который переводит деньги Greenpeace, выглядит недалеким, зато он избавлен от необходимости вести рациональную дискуссию, в которой почти наверняка проиграет специальным интересам, замаскированным под объективное знание. Это глупость стратегического характера.

Демократия нужна не для того, чтобы построить лучшее будущее: этим занимаются рынок и трудолюбивые граждане. Демократия нужна, чтобы не допустить катастроф. Модифицированная картошка становится случайной жертвой в этой борьбе, и, к сожалению, непонятно, может ли быть как-то иначе.