
The language of science is a means of expressing scientific ideas. Without it, scientific theories, hypotheses, descriptions of scientific experiments and scientific research themselves have no way of existing. In general, the language of science is a complex multi-level formation, including heterogeneous structural connections and levels of expression. Thus, for example, reports from the subject's first person, which are a component of a scientific experiment, are converted into protocol sentences, which are a completely different type of proposition. At the same time, mathematical language is not equivalent to ordinary language, while at the same time being dependent on it, since conventionally accepted mathematical formulas (called D-sentences, according to Noel Moulud (Moulud, 1979)) are sanctioned solely due to the conditions of their application stated in non-mathematical language. Logical research may include several levels of so-called “metalanguages”, representing formal syntactic “formulas” on the basis of which propositional calculus is carried out (or not). The language of chemistry and the rules for transforming chemical equations, in turn, differ from the equations of mathematics. And so on.
Thus, the language of science should be considered as a complex system of concepts, symbols, means of expression, language games that are used to create theories, hypotheses, in scientific discussions, to describe research results, observations of phenomena and processes of physical reality. Features of the language of science are:
(1) in the natural, technical and mathematical sciences - this is the desire for accuracy of meanings, concepts, definitions, hypotheses and theories expressed in them, for the unambiguity of terms and the exclusion of their ambiguous interpretation;
(2) in the social and humanities sciences, on the contrary, there is often polysemy, flexibility of concepts, theories and descriptions, applied simultaneously to several objects of research, however, limited to a finite number of objects. The semantic closure of the objects of research in the humanities can thus be considered as an “amplitude of meanings” as opposed to the “point” nature of concepts (1), a non-infinite and non-arbitrary type;
(3) the evolutionary nature of changes in the meaning and content of concepts, theories and hypotheses, the ability to expand, shorten descriptions, change meaning or the emergence of additional meaning, as well as the possibility of “nullifying” the primary meaning of a word, expression or proposition and acquiring new primary knowledge. In this case, the replacement can be not only structural, semantic and ontological, but also functional. For example, the change in the meaning of the concepts “electricity” and “magnetism” in the history of physics represents a semantic evolution: while the concepts were preserved, their meaning changed. The concept of "electromagnetic interaction" is an example of structural change, a synthesis of two pre-existing concepts based on the ontological postulation of the uniform nature of the empirical referents of the two concepts, which led to the creation of a third concept.
An example of a change in scientific ontology is, for example, the evolution of the concepts of “body,” “motion,” or “mass” throughout the history of physics. The functional change of meaning is less obvious. In the special theory of relativity, the concept of a “physical event” was introduced, which replaced the image of a “material point” that existed in classical physics. Thus, in the fundamental paradigm of the physical picture of the world, a functional substitution took place - a physical event affects not only new physical objects and the set of relationships between them, but also introduces ontological postulates that are radically different from the postulates of classical mechanics. Thus, there is not just a replacement of one concept with value-1 by another concept with value-2, but also a replacement of the functions that this concept played as an ideal object of physical theory and its referents in physical reality. Metaphorically speaking, we can say that the frame of reference itself has changed;
(4) a specialized sphere of use of symbols and propositions, the presence of a special meaning in a certain field of knowledge or the possibility of their extrapolation to science as a whole. In this case, we are talking not only about special scientific terms or inter-/transdisciplinary theories, but also about cognitive metaphors: if the likening of one physical or ideal object is appropriate from an instrumental (improves operation), pragmatic (helps to achieve the best result) or cognitive (helps to better understand the object under study) point of view, then the metaphor is considered fruitful. An example of a cognitive metaphor of fundamental importance is quantum chromodynamics, in which the “colors” of quarks are just a convention that allows one to construct a simpler model than in the absence of a “color” metaphor;
(5) the possibility of the existence of equivalent statements or formulas that have different meanings in different areas (for example, the equivalence of Charles Coulomb’s law to Newton’s law of universal gravitation [1]). In modern physics, we can also talk about the empirical equivalence of theories, in connection with which the same results or mathematical formal systems can lead to different conclusions or to additional conclusions in theory T2 relative to theory T1. As M.S. writes Chernakova, “equivalent descriptions mean different physical theories or their fragments that equally well describe empirical data in the same subject area” (Chernakova, 2015, p. 58). At the present stage of development of science, many areas of theoretical knowledge (primarily in natural science) have become so ahead of empirical knowledge that the experimental “resolution” of equivalent descriptions in different theories has become less and less possible due to the limitations of our resources, tools of cognition and physical capabilities of humans. Thus, we can talk about the limited scope of application of these descriptions and the limitations of experiments to solve the problems that (5) can give rise to. In addition, this situation has consequences for the nature of the evolution of terms (property (3)), in which the development and change of ideal objects is often dictated by the immanent logic of theoretical research without the implication of additional empirical results that influence the change of meanings and concepts.
The use of scientific language is determined by the internal structure and rules of functioning of the language of science, by what can be called its immanent logic. Speaking about the structure of the language of science, we should highlight four main properties that are in a fundamental relationship with properties (1)-(5), which are a consequence of the development of science itself, and not formal prerequisites that make the language of science possible:
I. Intensity - the concepts of science must be represented as analytical truths, i.e. have its own definition within the language of science, without resorting to additional languages and discourses (except for demonstration in examples). In a general sense, we are talking here about the meaning of words that are used in science, and their bases, of which there are two: an ontological base (if the term and its meaning refer to an external non-linguistic object) and a theoretical one (if a scientific theory uses the term in one way or another, defines it in a specific way, and this term is not a “surplus” or unnecessary entity).
For example, the abstract geometric triangle is part of the language of science, despite the fact that it cannot have an empirical correspondence in physical reality. Being an object of geometric knowledge, it is, accordingly, a signified, which is characterized by the designations “Triangle Sign” or ABC. With respect to these signs, the geometric triangle acts as an intension, and the definition of a geometric triangle, in turn, acts as the intension of a “geometric triangle”.
II. Extensionality is the presence of external objects (physical) to which scientific concepts refer. In other words, this is a kind of “inverse property”, the presence of “something that can be named” by a name. Intensity without extensionality is possible only in the case of internal theoretical application, otherwise terms and concepts that have intension and claim to describe non-linguistic objects will be false [2]. Unlike intensional properties, extensional properties are more unstable due to the “instability” of ontological referents. Suppose the sentence “ X was a general” refers to a certain X who lived 500 years ago. Despite the actual absence of X today, the proposition “ X was a commander” does not lose its meaning as long as we have knowledge that X was a commander. According to Carnap (2007), in the case of the extensionality of theoretical objects, we can speak of “linguistic extensions” or L-extensions.
For example, we have " Px " which is the name of the property "Person" (where x stands for individual and P is a predicate). From the point of view of extensional-intensional relations, the extension of x ( Px ) is “Man”, but as a class - a set of specific physical individuals to whom the property “ Px ” is attributed. The intension of x ( Px ) is “Man” as a property, i.e. as something that is described as it according to the semantic and propositional attitudes of the language as a whole (for more details on this, see paragraphs 26-1 - 26-8 in Carnap in (Carnap, 2007, pp. 172-173)). Thus, between the geometric triangle mentioned in I. and its designation ABC, the geometric triangle acts as an intension of ABC (the drawing corresponds to the conditions of the problem), but ABC, an ideal object built on a plane, acts as an extension of the geometric triangle as an element of the class of triangles that we can build an infinite number of times.
III. The presence of conceptual relationships. I. and II., as well as (3), (4) and (5) are impossible without the very fact of the possibility of establishing between concepts within the theory T as a system of equivalence relations (a≡b) or conjunction (a≡(b&c)). In other words, in order to have meaning, the concept a must initially have the property of having a description b , or a word synonymous with b having a description such that this description can also be applied to a .
IV. The presence of causal relations: (a) a cause R , which required the creation of a new concept C or theory T to describe it; (b) phenomenological laws (primary observations), which need to be transformed into theoretical laws (i.e., to establish a connection between clearly fixed non-arbitrary concepts and observable phenomena or processes); © any ontological referent requiring appropriate description and explanation. In all three cases, we, following David Liggins (2016, p. 99), imply a “metaphysical primacy” of phenomena and processes in relation to the means of expressing the language of science, existing or invented. According to Liggins, the basis of causal relations (the relationship between “word” and “object”, in which the meaning of the “word” is strictly determined by the properties of the “object”) can be considered the foundation [3].
“This is the concept that we have in our minds, saying that the existence of a class with one individual “Socrates” depends on the existence of Socrates; when we say that the content of vodka makes the drink alcoholic; when we describe something as flexible because of its microphysical properties, or beautiful because of its color” ( Ibid. ). The highlighted phrases - “depend on”, “do”, “by virtue of”, “thanks to” - represent the basis for establishing causal relationships based on the specific nature of the foundation. Thus, we are talking about the presence of a strict sequence: causal relations precede conceptual ones and nothing else.
However, in the case of theoretical predictions, the reverse order can be observed - causal relations between the concepts and propositions of a theory precede its empirical confirmation or refutation. So, for example, there may be a theory T that predicts a phenomenon P , and a phenomenon P that actually occurred in the physical world. But, at time t , scientists operating with T have not yet recorded P , considering it only as a hypothesis, and T as a possible prediction. Thus, the T-P relations are established only at the moment of time t' , at which they actually observe P , connecting the phenomenological description of P with the theoretical description in T. Thus, T refers to the ideal object P , only claiming a causal connection and an extensional ontological foundation. This is due to the fact that, despite the truth of T , “priority in nature” or “ontological priority” (Schaffer, 2009; Rosen, 2010) always belongs to P , as long as we do not decide what the facts of nature should be, but only establish a connection between our concepts and tools of knowledge and these facts.
V. The relations of economy are a formal property inherent exclusively in the language of science. The most desirable thing for representing a singular object in the “grid of theory” is the smallest description or the number of possible descriptions. With the semantic identity of concepts, for example, a kind of “overgeneration” can be observed, when the creation of concepts entails concepts that are not accepted by the scientific community, which, nevertheless, can be formed, and which describe something in a more or less correct way, but are not accepted as commonly used means of expression in the language of science. In the case of independent simultaneous discovery, instead of overgeneration, most often there is a struggle for a convention regarding concepts and theories.
The “high-quality” discursive content of the language of science is represented by the totality of spoken language, the everyday vocabulary of subjects, individual language and professional jargon inherent in representatives of a particular science. Professional jargon as a discourse is formed within scientific discourse, at the same time having a tendency to go “beyond” scientific discourse and take root in everyday consciousness or popular culture (whether it is the naming of technical devices by users or “technobabble” from the science fiction series “Star Trek” [4]). Conversational discourse, in turn: 1). creates conditions for communication and the formation of D-propositions (i.e., scientific propositions based on proof and refutation of a set of singular P-premises, acting as antecedents for a conclusion that represents consensus within the research community); 2). plays the role of the basis on which scientific discourse about a particular area of reality under study develops, as knowledge accumulates and theories emerge with greater explanatory power and covering ever larger fragments of reality. In the latter case, it should be said that the initial area of knowledge about a particular fragment of reality may be close in the level of concept content to ordinary language, and therefore it is impossible to talk about the presence of a “specialized” scientific language in this area. However, with the accumulation of knowledge, the language becomes more and more specialized and differentiates from ordinary language. These are, for example, according to Paul Churchland (2007), our mental concepts used in everyday life to introspectively describe what we consider to be our psychophysiological life. In neuroscience, the language for describing the same states is strikingly different from everyday language [5]. Some of the means of expression in the language of science are international - first of all, these are the constants of metric systems of macrophysical objects or fundamental theoretical constants (Planck's constant, the speed of light).
Having presented in detail our vision of the essence of the language of science, let us move on to the analysis of what can be called the language of pseudoscience. On the one hand, we will give a number of general characteristics and properties of the language of pseudoscience, on the other hand, we will correlate the properties of the language of pseudoscience with the above properties of science. In general, in its composition and properties, the language of pseudoscience is a quasi-language , that is, an artificial imitation of a real language as such (and not just the language of science). This is due to the following reasons:
(1') pseudoscientific judgments may not have a signified, despite statements about its “existence” and the presence of supposedly existing meanings of words in linguistic practices that “refer” to it;
(2') the language of pseudoscience, therefore, is capable of operating with words and concepts (designators) that do not relate to phenomena or processes of external reality. Thus, there is a violation of the functions of designator propositions: claiming the status of predicators (that is, propositions describing certain predicates inherent in objects, including its property of “being in reality” (Liggins, 2016)), they represent purely declarative sentences, i.e. предложения, которые повествуют о некоем объекте без реального наличия объекта, о котором они повествуют. Налицо нарушение (3) и (4), присущих пропозициям науки. Предположим, словосочетание «торсионное поле» представляет собой понятие, которое должно было бы означать фиксируемое в реальности явление.
Согласно декларативным десигнаторам сторонников теории торсионных полей, это понятие описывает реальное физическое явление, которое не фиксируется наукой. Подобную популяцию понятий можно наблюдать также в современной эфиродинамике (Ацюковский, 2009), в пропозициях которой говорится о существовании множества ненаблюдаемых наукой объектов и не дедуцируемых даже на уровне непротиворечивых моделей теории (включая модели самой эфиродинамии, основания математического аппарата которой составляют вымышленные формулы). Вполне очевидно, что отсутствие фундамента в виде объектов природы в случаях эфиродинамики или теории торсионных полей не тождественно отсутствию такого фундамента как фиксированного денотата в, скажем, теоретической геометрии, объекты которой не требуют того уровня эмпирической фиксации, которой требуют постулируемые псевдоучеными «эфир» и «торсионные поля»;
(3') вместо классического языкового треугольника: «слово — понятие — феномен», в языке псевдонауки представлены три вида диадических отношений: (i) «слово — понятие»; (ii) «слово — объект»; (iii) «понятие — объект». И если случай (i) был рассмотрен выше, отношения (ii) и (iii) требуют дополнительных прояснений. Отношение (ii) присуще квазинауке, в которой часто встречается «переиначивание» слов с сохранением их значения, выраженного другими средствами выражения. Так, например, псевдоученая Екатерина Кириленко в своих публикациях рассуждает о «дефицитарных системах», т.е. системах, которые способны испытывать нехватку и восполнять ее за счет активных действий или пассивной рецепции. Иными словами, речь идет о биологическом понятии гомеостаза, использующегося сегодня в качестве когнитивной метафоры и для объектов неживой природы (фон Вригт, 1985).
Понятие же гомеостаза в публикациях Кириленко нарочно обходится стороной, так, словно до нее никто не занимался проблемой «нехватки». Иными словами, для исследованного ранее объекта, свойство которого уже имеет предикатор («гомеостаз») изобретается другое слово («дефицитарность»), содержание которого тождественно ранее существовавшему предикатору. Отношения типа (iii) представляют собой приписывание реально существующему объекту несуществующих свойств. При наличии описания объекта в языке науки, в языке псевдонауки этот же объект описывается с нарушением экстенсиональной связи и каузальных отношений, наделяется (на уровне текста) фиктивными свойствами («биополе», «лептон как носитель психики»).
Семантическое содержание, касающееся свойств (1')-(3') в данном случае является абсолютно произвольным и зависит исключительно от интенций, личных взглядов и целей создателя текста. Исходя из этого, можно утверждать следующее: язык псевдонауки независим от фактов физической реальности и логики развития теоретического знания, включая общие положения . Так, например, в пропозициях псевдонауки может нарушаться непротиворечивость системы, вводиться несуществующие или неработающие алгоритмы, а также присутствовать другие логико-эпистемологические нарушения. Характерной отличительной чертой языка псевдонауки является также содержание и порядок ее дискурса;
(4') слова и понятия, взятые из других дискурсов (религиозный, мифологический, эзотерический) могут не терять своего значения в псевдонаучном тексте. Сравним применение религиозного дискурса в языке науки и языке псевдонауки. Упомянутый ранее «эффект Матфея» — термин Роберта Мертона, означающий феномен неравного распределения преимуществ в научной деятельности. Название явлению было дано на основе персонажа Притчи о талантах в Евангелии от Матфея. В псевдонаучных текстах, подобные заимствования являются не метафорами, а прямым «переносом содержания» пропозиций из дискурсов, чуждых науке, в саму науку. Таковы, например, криптоисторические и криптозоологические теории, основывающиеся на буквальном толковании мифов и религиозных текстов; буквальное понимание аллегории или гиперболизации в любых не-научных текстах; попытки «совмещения» естествознания с христианской религией в ее буквалистской трактовке (например, в т.н. «физике веры» семьи Тихоплавов); некоторые положения ведического креационизма Дипака Чопры и так далее.
В некоторых случаях, речь может идти даже о переносе идей научной фантастики «назад» в науку в качестве «научных утверждений», но уже не в качестве метафор (как, например, в случае с идеями физика Мигеля Алькубьерре), а как содержательное «ядро» теории. Примером подобного включения культурного дискурса в «науку» является утверждение Л. Рона Хаббарда о том, что научная фантастика является припоминанием человека, который ее создает, реальных фактов своей прошлой жизни (Хаббард, 2012). В этом суждении причудливым образом объединяются платонизм, орфическая и восточная идеи реинкарнации, а также собственное «новшество» Хаббарда, утверждающего об онтологическом статусе событий научной фантастики. По всей видимости, Хаббарду не доводилось читать о том, как Джордж Лукас создавал свои «Звездные войны» (см., напр. (Камински, 2015)), какие изменения претерпевал сюжет, изначально представлявший собой «космический ремейк» фильма Акиры Куросавы «Скрытая крепость»;
(5') подобный дискурсивный эклектизм ведет к объединению в псевдонаучном тексте мифологической, религиозной, эзотерической, научной, обыденной и любой другой картин мира (включая, например, чрезмерно индивидуализированную субъективную реальность). Однако, это смешение, вопреки, например, художественной литературе, публицистике, теории искусства или дискурсу кинофильма, основывается на фактической экспроприации дискурса науки, в который попутно включены другие дискурсы. Под экспроприацией дискурса здесь следует понимать не только конкретные научные теории и / или гипотезы (как, например, робкие попытки «включения» в дианетику идей Адлера и Фрейда), но и сами научные проблемы, вплоть до глобальных проблем человечества, наукой до сих пор нерешенных (на основе экспроприации этих проблем и их «решения» росчерком пера псевдоученого основывается пресловутая тактика «бога белых пятен»).
Говоря языком Витгенштейна, согласно которому, «говорить на языке означает действовать, то есть форму жизни» (Витгенштейн, 2011, с. 30), псевдоученый предлагает аудитории новую «форму жизни», основанную на субъективной реальности, созданной языком. И это подводит нас к одному из ключевых формальных свойств псевдонауки в целом — основной формой ее существования (а не выражения, как в случае с языком науки) является текст . Для языка науки эпистемической гарантией истинности выступает мир, к которому относятся научные пропозиции, в то время, как псевдонаука существует по большей части (если речь — не о фальсификациях и псевдоизобретениях) именно в тексте. Сам же текст представляет собой новый вид языковой игры , индивидуальную парадигму, которая предлагается обществу в качестве приоритетной в сравнении с существующими парадигмами науки, религии, обыденного знания. И в этой языковой игре псевдоученый, символически выражаясь, «именует камни» ( Там же , с. 21), ожидая, что остальные, последовав за ним, начнут называть их теми же «именами», что и он [6].
(6') в отличие от науки, в языке псевдонауки, субъект получает возможность своего рода «минимизации» дистанции между объектом и собственным сознанием. Речь идет не только о произволе, как в (4'), но и о том, что псевдоученый способен создавать свои «теории» придумывая сами объекты (тип функционирования (i)) или, полностью игнорируя любой дискурс, конструировать каркас на основе индивидуального дискурса, на основе которого постулирует существование своих «объектов». Так, на основе своего рода формы « индивидуального языка » [7] функционирует криптолингвистика, в основании которой лежит «деконструкция» языка согласно личному желанию автора, его видению и ассоциативному ряду (это, например, демонстрируют Михаил Задорнов и Валерий Чудинов).
В некоторых случаях, псевдоученый открыто заявляет о том, что его пропозиции относятся к альтернативе науке, а не к науке, а в их онтологическом основании лежат чувства сердца, наитие, гениальная личная интуиция, озарение свыше, мистический опыт [8] и так далее. В сущности, эти заявления и используются как обоснование отказа от научной методологии вообще и использования присущего некоторым псевдоученым метода: «из мозга — сразу на бумагу, минуя методы исследования и сам объект».
Рассмотрим псевдонауку в свете пяти приведенных формальных принципов. Вполне очевидно, что в наличие экстенсионала, интенсионала, концептуальных и каузальных отношениях в псевдонаучных пропозициях присутствует / отсутствует произвольным образом. Неизменными остаются лишь интенсиональные отношения внутри псевдонаучного текста — выдуманные или существующие в науке или за ее пределами понятия и пропозиции, между которыми псевдоученый создает видимость концептуальных отношений. Последние могут, в некоторых случаях, иметь место (особенно, когда, для вуалирования собственных идей автор псевдонаучного текста ссылается на представителей науки). В других случаях, анализ концептуальных отношений может указать на их отсутствие (однако, они будут иметь место в пределах текста). Таково, например, высказывание «физические вибрации молитв, уходящие к богу», грамматически правильное высказывание с видимостью каузальных отношений, по факту, имеющее не больше смысла, чем знаменитое «зеленые идеи яростно спят». Если же говорить о каузальных отношениях, то они в языке псевдонауки воспроизводятся лишь в своей превращенной форме. С одной стороны, это, естественно, видимость и квазисубстанциональность, однако, с другой, это еще и такой новый тип связи, как отношения между интересом автора (финансовым, желанием прославиться и т.д.) и значением псевдонаучных пропозиций. Иными словами, здесь присутствует определенная разновидность каузальности, однако, это не та каузальность, но, скорее, некая каузальность, выводимая на мета-уровне эпистемологического анализа, именование каузальных отношений между таким психофизиологическим процессом, как «личный интерес», и энтенциональным объектом «псевдонаучный текст».
В отношениях экономии понятий и содержания теорий, псевдонаука демонстрирует образцовую «подвижность» и «гибкость»: язык псевдонауки, независимо от присущего в конкретном тексте типа отношений (i)-(iii) (или всех вместе), может «подстраиваться» под аудиторию в зависимости от целей псевдоученого и характера аудитории. К примеру, «высказывание»:
(р1) Демиургическая энергия присутствует в колебаниях сложнофиксируемых 20-мерных бран, расположенных в качестве аналога горизонта событий между струнным фазовым пространством и физическим вакуумом. Для эндорсинга добычи этой, так называемой «серой энергии», необходимы вакуумно-пульсарные квантовые насосы с дополнительными браноочистителями.
И то же высказывание:
(р2) Существует неизвестная науке «серая энергия», которую ученые отрицают, боясь последствий признания существования Вакуума, абсолютного Ничто, о котором некогда писали древние индусы…
С точки зрения физика, это набор слов, между которыми не существует никакой связи. Однако, суждение типа (р1) с легкостью может прозвучать на презентации, которую псевдоученый организовывает для потенциальных инвесторов с целью получить финансовые средства. В конце, псевдоученый упрощает язык, редуцируя все к формуле: «Деньги — Услуги / Товар — Деньги' / Власть / Бессмертие». Однако, основная часть текста, «подстроенного» под инвестора, направлена на то, чтобы вызвать ощущение профессионализма псевдоученого, чувство некомпетентности у потенциальных инвесторов (а значит — невозможность обойтись без псевдоученого), непонимание того, о чем идет речь, вызвав, попутно, иллюзию «научности» излагаемого текста. Суждение типа (р2) можно услышать на любом телеканале, транслирующем криптоисторические, уфологические, псевдофизические, эзотерические и другие передачи «развлекательного характера». Здесь та же мысль «подстроена» под широкую аудиторию, а постулирование дополнительных сущностей редко обосновывается.
В целом, можно говорить о том, что псевдонауке скорее присущ принцип анти-экономии — тенденция к размножению концептов с одинаковым значением и создание «прибавочного смысла». Экономия возникает лишь при необходимости упростить «послание» псевдоученого и лишь в случае, если это совпадает с его субъективными намерениями. Таким образом, вместо формального свойства «экономия», можно говорить о том, что псевдонауке присуще другое формальное свойство — пролиферация . Данный термин, заимствованный Полом Фейерабендом из ботаники, означает в эпистемологии бесконтрольное размножение теорий, гипотез и точек зрения. «Один человек и даже целая влиятельная школа какое-то время могут заниматься чем-то одним и разрабатывать теорию, которая их интересует, а не ту, которую они находят скучной» (Фейерабенд, 2007, с. 59). При этом, замечу, в данном случае, критерием выбора исследования является интерес, а не истинность, эффективность или перспективность теории. Вполне очевидно, что псевдоученым также руководит интерес, пусть и другого типа.
И в случае с псевдонаукой, пролиферация касается не только теорий или, выражаясь языком друга и строжайшего критика Фейерабенда, Имре Лакатоса, исследовательских программ, но и отдельных пропозиций или даже терминов и отдельно взятых слов (как в случае (3'.ii.)). Фейерабенд, защищая принцип пролиферации, руководствовался необходимостью сохранения в науке «духа» критической дискуссии и антидогматизма, взаимовыгодных для всех участников научного сообщества: доминирующая исследовательская программа совершенствует защитный пояс, в то время как оппонирующие ей программы сокрушаются, сокрушают, эволюционируют, сливаются с другими программами, всячески стимулируя развитие научного сообщества. Это была гуманистическая позиция, высказанная в конце 3-й главы его книги «Против метода»: «Для объективного познания необходимо разнообразие мнений. И метод, поощряющий такое разнообразие, является единственным, совместимым с гуманистической позицией» ( Там же , с. 63). К сожалению, сегодня этими же словами может прикрываться и псевдоученый, утверждая, что язык его теории «не менее научен», чем «конкурирующие исследовательские программы».
Анализ языка псевдонауки был бы неполон, если бы мы не уделили внимание неотъемлемой части пропозиций — смыслу. В данном случае, речь идет о классификации суждений псевдонауки согласно двум общим планам «имманенции», присущим псевдонаучным текстам: мимикрии и противостоянию. Прелюдией подобной дихотомии для нас служило следующее суждение Людвига Витгенштейна из его «Желтой книги»: «Правила употребления слов могут исключать определенные комбинации двумя способами: (1) когда то, что исключается, осознается как бессмысленное, как только оно слышится, (2) когда требуются действия, позволяющие нам осознать, что это является бессмысленным» (Витгенштейн, 2013, с. 139). Относительно рассматриваемой нами проблемы, способы восприятия (1) и (2) у Витгенштейна следует рассматривать как два следующих типа высказываний псевдонауки:
(1*) пропозиции, которые сразу идентифицируются как псевдонаучные согласно их изначальному содержанию. Речь идет не только о религиозных или мифологических импликациях в научные пропозиции, но о любых идеях, изобретениях, «находках», которые прямо и открыто противоречат наиболее фундаментальным основаниям научной картины мира, существующей в момент высказывания, без достаточных оснований на опровержение этой картины мира или без аргументации в пользу истинности таких пропозиций;
(2*) суждения, которые оказываются частью псевдонаучных суждений постфактум, в процессе научной проверки, верификации, требующей эксперимента, дискурс-анализа, любого другого взгляда специалистов. Такова, например, «свободная интерпретация» физических, химических или математических формул, уравнений, постоянных [9]; некоторые формулы псевдосинергетики; описание несуществующего или подделанного эксперимента; неправомерно сложные суждения из области, например, гуманитарных наук, которые, в процессе герменевтической редукции, указывают на полное отсутствие вразумительного содержания; поддельные клинические испытания (с изменением даты, описанием рандомизации, которая на самом деле не соблюдалась, игнорированием выбывших из испытаний и т.д.).
К данной классификации суждений согласно смысловому наполнению, следует добавить еще один тип:
(3*) «теории всего» или «междисциплинарные исследования» в виде универсальных методов, полагаемые в качестве «однозначно истинных» и конечных, непротиворечивых и непререкаемых истин, построенные либо исключительно на научном языке, либо на псевдонаучном языке. В первом случае (когда одну из научных теорий строения Вселенной провозглашают абсолютной истиной) происходит нарушение норм научного доказательства — недостаточно обоснованная теория постулируется в качестве конечной истины с отрицанием прогресса науки. Во втором случае мы имеем дело с классическим свойством (5'), смешением картин мира и постулированием на этом основании нового «Абсолюта», априори не являющегося научным описанием мира.
Данная мысль требует некоторого объяснения. Логика мировосприятия, обыденного, научного и любого другого мышления, включая сингулярные пропозиции, в своей первооснове содержит не совокупность всех феноменов и процессов реальности, но основные, базовые объекты окружающего мира, фундаментальные законы или регулярные (в понимании этого слова Юмом) закономерности, наблюдаемые на уровне обыденной практики. В эту группу входят, например, материя, энергия, движение, некоторые свойства мышления, всемирное тяготение, законы движения и проявления фотонов, а на наиболее абстрактном уровне — электрослабое, электромагнитное и сильное взаимодействия и так далее. Понятия и постулируемые явления подобного рода позволяют нам воспринимать окружающую реальность с наиболее доступной нам мерой адекватности, вступая с ней в активное взаимодействие.
Однако, при всем этом, наибольшим количеством информации мы обладаем о наименее важных феноменах и процессах, таких как рукотворные объекты человека, а наименьшим — о фундаментальных свойствах физической реальности, несмотря на огромное количество знаний, которые уже сейчас предлагает существующая физическая картина мира. Единой и окончательной концепции понимания физической реальности в науке не существует, а каждый новый эксперимент, подтверждающий одну теорию, порождает серии новых вопросов и проблем и, как следствие, гипотез как «защиты» от этих проблем. В связи с этим, можно утверждать, что герменевтические модели фундаментальных теорий естественных наук и разного рода способы интерпретаций классов, типов и групп фундаментальных объектов, являются наиболее сложными для понимания, объяснения и вхождения их в картину мира субъекта (особенно, если речь об их вхождении в обыденное мировосприятие). Соответственно, суждения типа (3') в псевдонауке выглядят привлекательно и одновременно с этим опасны для некритически воспринимающего их субъекта.
Сравним язык псевдонауки со свойством (3), присущим языку науки. Исходя из сказанного ранее, можно утверждать, что, как и в случае с экономией (которая в языке псевдонауки оборачивается анти-экономией), вместо эволюции понятий, мы имеем не антиэволюцию, но теоретический «застой». Придуманные псевдоученым суждения не демонстрируют даже видимости развития и прогресса. «Псевдонауки находятся в состоянии застоя; они очень редко показывают признаки развития. Их ключевые концепты, методы и объяснения почти никогда не меняются в связи с новыми эмпирическими свидетельствами или приложением новых технологических или теоретических подходов и средств» (Beyerstein, 1995, p. 30-31), — пишет в своем исследовании Барри Бейерштайн. Эта «общая» картина в свете «частного случая» выглядит похожим образом: одни и те же понятия и пропозиции, в отсутствие реального прогресса, вынуждены оставаться неизменными в «словаре» псевдонауки, не демонстрируя никакого развития или изменений.
(4*) Языку псевдонауки также присущи слова-индикаторы, то есть устойчиво воспроизводимые в обыденном словаре и «народных» теориях [10] слова, отсылающие к понятным с точки зрения здравого смысла, но ложным референциям ко внешним объектам. Иными словами, речь об эксплуатации предрассудков, возникших в ходе развития языка на донаучном этапе, устоявшихся как идиомы и пропозициональные установки и превратившихся в верования и постулируемые онтологические сущности. Таково, к примеру, значение слова «видеть» в выражении «видеть образ» [11]. Никаких «образов» как отдельных нефизических сущностей, несводимых к функциональным физическим состояниям мозга, не существует, равно как не существует и прямого «видения» образов при помощи глаз. Однако, подобное словоупотребление заставляет не только обычных людей, но и ученых иной раз обращаться к проблеме «существования ментальных образов».
Слова-индикаторы, используемые псевдоучеными, понятны большинству и кажутся правильными, однако их «правильность» ничем не подкреплена или давно опровергнута. И все же, использование подобного словаря, безусловно, может вызвать доверие.
Let's summarize. Язык псевдонауки представляет собой имитацию феномена языка, построенную на трех диадических вместо одного триадического отношения, присущего языку. В языке псевдонауки смешиваются любые дискурсы, а значение слов либо произвольным образом изменяется, либо в произвольном порядке сохраняется, будучи перенесено из одной языковой игры в другую. Псевдонаучные тексты, представляющие собой основную форму материального проявления псевдонауки, представлены широким спектром логико-эпистемологических патологий — от метода «субъективное видение = содержание текста» до изощренных пассажей, имитирующих научные работы с целью пустить пыль в глаза.
Язык псевдонауки перегружен неадекватной персонализацией, обусловленной целью автора и содержанием самих пропозиций, будь то академические амбиции или желание личной выгоды по итогам результатов имитации исследований. В связи с этим, можно говорить, что вместо десигнат-денотатных отношений (представляющих собой определенный вид субъект-объектных отношений), в языке псевдонауки имеет место деобъективация и абсолютизация субъекта и его интенций, и содержание текста сосредотачивается на декларативных десигнаторах , претендующих либо на «новое описание» (и новое первичное значение) внешнего объекта, либо на постулирование несуществующего объекта, либо же на «переоткрытие» понятия, путем замены слова с сохранением смысла. В силу своей значимости для распространения псевдонауки в обществе, язык псевдонауки является одним из ключевых элементов, конституирующих само существование псевдонаучной активности. Однако, немалая часть формальных свойств языка псевдонауки здесь не рассматривалась, в связи с желанием сделать акцент на структуре и свойствах языка и общих типах пропозиций псевдонауки. В дальнейшем, безусловно, следует обратить внимание на «формальные» свойства языка псевдонауки, в частности, на логическую структуру псевдонаучных пропозиций.
Notes:
[1] F = k*(q1q2/r2)
[2] Относительно этого Карнап пишет: «В пределах логических рамок нашего обычного языка мы не можем непротиворечиво применять концепцию невозможных вещей или даже концепцию возможных, но недействительных вещей» (Карнап, 2007, с. 115).
[3] Лиггинс использует слово ' grounding ', которое можно было бы перевести как ' основание ', однако, в связи с частым использованием нами понятия «онтологическое основание», выходящим за пределы использования его в метафизическом реализме, мы предлагаем именовать grounding фундаментом.
[4] Впрочем, научно-технический «технотреп» имеет и обратное влияние на индивидуальный язык ученого, формирующий затем научную парадигму в целом. Так, к примеру, физик Мигель Алькубьерре, выдвинувший идею создания космических кораблей со сверхсветовыми скоростями (Alcubierre, 1994), напрямую заявляет о том, что концепция его «варп-двигателя» целиком и полностью вдохновлена сериалом «Звездный путь».
[5] Вспомним набивший оскомину философский пример различия между средствами выражения «испытывать боль» и «получать раздражение С-волокон», которые относятся к одному событию.
[6] Имеется ввиду надежда псевдоученого на некритическое принятие созданного им языка.
[7] Который является индивидуальным лишь семантически, грамматически и синтаксически, скорее всего, представляя один из обычных языков.
[8] И речь идет не об измененных состояниях сознания, объективно фиксируемых интерсубъективно (гетерофеноменологически), но, скорее, об их имитации. Впрочем, когнитивный статус «истин», «открытых» в измененных состояниях сознания, вызывает отдельные вопросы.
[9] Как не-специалист, я, увидев сложную математическую формулу, не осмелился бы лично судить о ее истинности или ложности, а предпочел бы поговорить об этом со специалистом.
[10] «Народные» или «наивные» теории — способы понимания вещей, в которых мы не являемся специалистами, на основании наших собственных знаний, здравого смысла и практического " знания-как " без теоретического " знания-что ".
[11] Наиболее подробно проблема дихотомии глаголов «видеть» и " видеть " рассматривается у Гилберта Райла в (Райл, 1999).
Literature
Ацюковский В.А. Начала эфиродинамического естествознания. Книга 1 : Методологический кризис современной теоретической физики. М.: Петит, 2009
фон Вригт Х. Логико-философские исследования. Selected works. (Переводчик: Е.И. Тарусина, А.С. Карпенко и др. М.: «Прогресс», 1985
Камински М. Тайная история «Звездных войн». Издательство Dream Management, 2015
Карнап Р. Значение и необходимость: Исследование по семантике и модальной логике / Пер. from English М.: ЛКИ, 2007
Мулуд Н. Анализ и смысл. «Логика и методология науки». М.: Прогресс, 1979
Райл Г. Понятие сознания / Пер. from English Общая ред. V.P. Filatova. М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 2000
Фейерабенд П. Против метода. Очерк анархистской теории познания / Пер. from English A.L. Nikiforova. M.: AST; Хранитель, 2007
Хаббард Л. Рон Діанетика: еволюція науки. New era Publications, 2009
Хинтикка Я. О Витгенштейне. // Хинтикка Я. О Витгенштейне. Витгенштейн Л. Из «Лекций» и «Заметок». M.: Kanon+, 2013
Чернакова М.С. «Эквивалентные описания в физике в контексте проблемы реализма» // Проблема реальности в современном естествознании / Отв.ред. E.A. Мамчур. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2015. с. 58-82
Alcubierre M. “The warp drive: hyper-fast travel within general relativity” // Classical and Quantum Gravity, 11 (5): рр.73–L77, 1994
Beyerstein B. Distinguishing science from pseudoscience. 1995 / http://www.sld.cu/galerias/pdf/sitios/revsalud/beyerstein_cience_vs_pseudoscience.pdf
Churchland P. Neurophilosophy at Work. Cambridge University Press, 2007
Liggins D. Deflationism, conceptual explanation, and the truth asymmetry // Philosophical Quarterly , 66(262), 2016, p. 84-101