Virus

Dystopian story. In the near future, humanity falls victim to a mysterious, deadly Virus. He leaves no chance for anyone except small children and... men living with HIV. It is they who will inherit the new Earth. Having passed through the fire of the Epidemic, the heroes realize and accept their deep humanity.

VIRUS

For me, the Epidemic began on Friday, August 15, 2014.

I sat in a cafe and idly looked at the light-eyed guy two tables away from me. Wonderful, strong face; a superbly defined, masculine mouth; light stubble that set off the sculpting of his cheekbones. Lightweight, flexible body; if you undress him, you can slowly admire the play of muscles under the slightly tanned skin before starting the race of pleasure.

In those days, I was wondering how I could tell Marcus that I wanted to open up our relationship. I didn’t want to quietly cheat on him, hide my adventures further, weave a web of lies - it was important for me to explain to him that I still love him, I want to live my whole life only with him, that he is the only one, infinitely dear, an integral part of me, the best thing that could happen in my life.

I just needed variety. Simple sex, without names and faces, and, if possible, without words at all, only the most necessary.

We had been together for eight years then. Eight years of love and friendship, eight years in the same bed, eight years of happiness. We are the same age, but I matured faster than Marcus, who seemed to have decided to remain twenty forever. I seemed to be his best friend, and new acquaintances were invariably surprised to learn that we were the same age. At the very beginning of our life together, I went crazy with desire, as soon as I could imagine, just imagine, Marcus’s light, almost transparent skin, strewn with freckles, and his always slightly frightened huge eyes, that unique shade of gray that nature reserves only for redheads. A string of years - and lust gave way to deep, calm tenderness. We met in our early twenties; We grew up together, gaining the difficult experience of being different from most of the people around us. There were wonderful days and the most boring weeks; There were heavy losses - we both lost our fathers in the same year - when we were able to support each other and go through grief shoulder to shoulder. We worked, we traveled, we fooled around, we sneaked glances at cute guys, we wondered about the meaning of life, we started experiments in the bedroom that sometimes led to wild laughter instead of the expected climax, we hid gifts under the tree at Christmas. In a word, it was family life, and I would not exchange it for anything else.

Just a little something new. That's all I needed.

I laughed quietly. A girl, charming, in my opinion, sat down next to the guy in the cafe, and they exchanged a light kiss and started a conversation, gracefully leaning towards each other. She reached out her hand and touched her friend’s forehead, as if checking the temperature, she shuddered, this was noticeable even from a distance, withdrawing her fingers as if from fire. The guy rubbed his temples, looked around, sighed with a strange sob and suddenly slid from the chair to the floor, knocking over his cup. His body seemed to be in a spasm. Wheezing. And a heartbreaking girlish scream.

I felt like I was in a movie. The people around me began to move. Someone shouted something about an ambulance, someone with the calm air of a doctor bent over the gasping guy. The waitress froze with a tray in her hands, pale as a sheet. The cafe was full of wonderful August light, and this misfortune seemed unreal, staged by a talented director who decided to highlight human suffering with the golden rays of the sun.

There was nothing I could do to help. All that was left was to pay and leave, leaving the crying girl behind. Right at the door, the waitress touched my hand.

“The third today,” she whispered. – One is in the shopping center, and a woman is at the bus stop around the corner. Exactly the same – they fell and couldn’t breathe. It's just a coincidence, right?

She looked pleadingly into my eyes.

By that time, I more than once caught myself thinking that I was beginning to move further and further away from ordinary, “normal” people. Alienation. In my youth and early youth, I wanted to be just like everyone else. This natural desire for acceptance was sometimes so strong that it drove my friends into suffocating marriages - or led them down the much easier path of self-destruction, through drugs or dangerous sex. Over the years, I realized that I would not want to join the ranks of standard citizens, even if it were possible. I accepted myself for who I was, but I paid for it by losing interest and compassion for the people around me. I didn't care about them at all. Oh yes, other well-intentioned gays have started projects on a planetary scale, like greening deserts or fighting illiteracy in the Amazon. I thought they were stupid. They were driven by a childish desire to be good, they passionately wanted to be patted on the head and told that they, in fact, were nice boys, although they did bad things behind the closed doors of clubs and bedrooms. I argued with my activist friend more than once about this until I became bored with his arguments. In a world of true equality, I told him, while I was still amused by these conversations about nothing, it never occurred to anyone in any way, in any way, to separate us from other people and praise us, like smart circus animals, for a successfully performed trick.

So I simply nodded to the waitress and slowly walked home, enjoying the gentle breeze. Autumn was already in the air. I have always loved August, a calm, transparent month, full of slight sadness for me. My mother died in August when I was nine years old. I remember for a very long time I didn’t want to believe that I would never see her again. And even as an adult, I still couldn’t really understand that my whole life had passed without her knowledge. Marcus’s mother remarried and went off somewhere to New Zealand, leaving her wrong son in his former, increasingly ghostly life.

I remember that Friday very well, and indeed that weekend - the last before our destinies changed.

And yet we both had a certain premonition - not of trouble, but rather of important events full of drama.

After dinner, we sat cuddling in front of the TV, absentmindedly watching a series of pictures - the news. Marcus put his head on my shoulder, tucked his legs comfortably and intertwined the thin fingers of his left hand with mine, quietly humming a song. I was suddenly overcome with anxiety, as if, without any warning, I realized the fragility of not only our union, but our lives, and indeed the entire human race. Shuddering, I kissed his hand and held it to my lips. The skin smelled faintly of lavender—soap. This was my dearest, closest person. For a moment, a sob boiled in my chest, and then died away.

“It looks like handkerchief season starts in the summer this year,” the presenter said cheerfully on the screen. – Our correspondents report a record number of calls to doctors complaining of flu symptoms.

Marcus stopped singing and raised his head slightly. For us, the flu, and any serious contagious diseases, were very inappropriate. We both lived with HIV for many years, and actually met at a small local support center for HIV-positive gay men, when we had just received the virus from one of the partners of our turbulent youth, who kindly wished to remain anonymous. Despite the therapy, we were still more vulnerable than other people. We didn’t need sneezing and coughing fellow travelers on the tram at all. In the third year of our marriage, I ended up in the hospital with severe pneumonia, and we went through our own little hell, in which they did not immediately agree to let Marcus into my intensive care ward because he was not a close relative. Even the thought of repeating the nightmare was terrifying.

We spent the weekend relaxingly riding our bikes and strolling the paths in the wonderful city park. Among the still lush foliage, the simple aroma of flowers, and the buzzing of bees, the anxiety dissipated. Well, let's switch from the convenient tram to cars, we'll suffer with parking in the city center, and in the offices we'll stay away from colleagues with suspiciously red eyes. We have been through so much, and we will survive this.

As always happened to us, the thought of danger warmed up the sensuality. We spent Saturday evening and Sunday morning in each other's arms, slowly repeating the usual path to the finale. And we fooled around a lot, not just having a pillow fight - and that happened in the first years of our intimacy. Then there was so much wild energy that even long sex could not tame it.

We did not know that during these two days the Epidemic became like a barrage of fire, burning out everything in its path. By Saturday afternoon, there were so many ambulance calls and hospital visits that the mayor of our city asked local news services not to broadcast stories about the “flu” in order to avoid panic. The same thing, obviously, occurred to the authorities throughout our small country, so the residents did not have a complete picture of the disaster in the first days. People got sick quietly.

The first wave of anxiety swept across social networks, but died down. Virtual friendship did not stand the test of real disaster. Having fallen ill, a person simply did not go online and disappeared from the screens of his friends. If he was alone, none of them gave him or her water or held his hand, helping him or her to fearlessly cross into the other world. Hundreds of ghostly acquaintances could not replace at least one living friend. Blogs faded, emails dried up. News sites started talking about an unprecedented flu, but were met with stubborn silence from officials. Medicine got off with general advice to take vitamins and avoid crowded places, as well as spend more time in the fresh air and not worry about trifles.

The Epidemic became widely known when people began to die. It started in the middle of next week. The first sick people lasted some five or six days. For the first hundreds and thousands of those affected by the Virus, there was still enough medicine, nurses and doctors, and all the equipment necessary to maintain life. But even with all the advances in medicine, there were no survivors. The person got sick and died. He was leaving. He closed the door behind him. There was no chance of recovery.

I knew something was wrong when I arrived at the office on Monday and found myself one of a handful reporting to work for the official start of the day. It was a branch of a capital advertising agency, and usually by ten o’clock the smoke was already thick there. Silence greeted me that day. Sighing, I turned on the computer. Flu, not the flu, I had to at least pretend that I was busy. By eleven there were more people - those who had had so much fun on the weekend that they could not get up when the alarm clock rang. Later the boss arrived, gloomy as always after two days spent in the company of his wife. Marcus worked as a designer in a publishing house, occupied a tiny office the size of a closet and had no idea what was going on around him, immersed in complex graphics programs.

Our friend Lou, an activist for everything in the world, the same one with whom I used to like to argue about the futility of good deeds, called us at home in the evening and stunned us with a story about a city almost engulfed in a plague. He always knew everything. I remember the notes of satisfaction in his voice that were hardly understandable to me hurt my ears - for years he had been predicting the collapse of the unjust system, and now it had finally begun to plunge into tartarars.

“The hospitals are overcrowded,” Lou told me with unpleasant delight. “They’re just keeping quiet about it, the bastards.” Guys, stock up on food. Water. With candles.

“And lubricant,” I joked darkly. “They’ll snatch her up first, so they can get everything from life while it’s possible.”

“Fool,” Lou responded cheerfully. – Better go to the night supermarket. When did you receive the pills? How long is left?

But this was a reasonable question. It was impossible to interrupt therapy. But fortunately, both me and Marcus had just received a three-month supply of medicine.

The conversation was on speakerphone, and my impressionable husband decided to really go grocery shopping. I looked at his pale face and waved my hand. Am I tired of the routine? So why not fun for families - going for spaghetti and cheese at night?

The huge supermarket was full of people. For the first time I felt unwell. People did not shop on the night from Monday to Tuesday. That didn't happen. And yet, there was a line at the box office. The thought flashed through my mind that this was precisely what was stupid - jostling in a crowd of people who might be transmitting the virus. But in the world of good citizens, the virus was not “transmitted.” This is how they talked about HIV so as not to irritate the wounds of vulnerable homosexuals - “our” virus was “transmitted”, and we “lived” with it, and did not become infected and did not become carriers of an infection shameful for the rest of society. The flu traveled from person to person through almost ethereal airborne droplets, and did not rush to new owners at full speed during sex between men. All of these thoughts came to mind as Marcus and I filled the cart with non-perishable food items. I couldn't resist and took a whole bucket of strawberry ice cream. Die, so with music.

There was no music. The streets were empty: when news of the first hundreds of deaths began to arrive, people stopped coming to offices, fearing contagious colleagues; some took vacation, some worked from home; some disappeared. Shops were still open and public transport was still running. There was a certain semblance of normal life; one could still assure oneself that in another day everything would return to normal.

Ten days were enough for the virus to overwhelm hospitals. The doctors did not understand what was happening - it seemed that people were burning out in a couple of days from the most severe, indomitable flu. Severe headache, sudden; wild chills; temperature over forty; increasingly difficult breathing; merciful loss of consciousness...

“I’m infected,” whispered Mapkus, entering the kitchen. - Eric, I have a migraine. This is the end.

He began to cry. These were quiet, hopeless tears.

I don’t know how to describe it... We are used to living next to death. For us, she was a familiar companion - we more than once attended quiet funerals and quiet wakes, where the relatives of the guy who was burned by our usual Virus kept aloof from his friends. Sometimes ugly scenes played out, they threw us out with curses, wanting to burn in hell. As if any of us became homosexual by choice. It was as if we weren't human beings with human feelings. As if we weren't raped as children. They didn't kick me when I was young. We didn’t move to a table further away from ours in restaurants - and this happened. As if they hadn’t branded us on our foreheads, scratched us until we bled wherever our greasy fingers could reach.

It seemed to me that I had become hardened. Turned into stone. Every day of our existence we told the world: “We will not die. We will cling to this fucking life until the last. Bite into it. Fuck off. What do you have, saints? I had five hundred guys before I lost count - young, beautiful wild cats, and I did whatever I wanted with them. He took and gave as you never dreamed of. What do you know? Who was moaning under you? Who made you howl with pleasure Wife for a mink coat? Mistress, in a couple of days on the Cote d'Azur? Which one of us is right? Who are you to judge us?!”

A monstrous fatigue fell on me. We lost, after all, death overcame us too; but no one would dare to say that we did not take from this life everything that it could give us.

All that remained was to leave, like men. Oh, we were never considered full-fledged men, as if masculinity was defined by the color of our hair or the style of our jeans, but we were. Sometimes it seemed to me that we were more masculine than the socially acceptable males in car and yacht advertisements. Fuck you all! Watch how we die, fagots and outcasts, and learn - this is how you need to say goodbye to life.

I’ll see Marcus off, and as soon as he’s gone, I’ll go after him - that’s what I decided.

It was then the twentieth day of the epidemic. We had several packs of sleeping pills, and I was going to take them as soon as I buried Marcus. I knew where - in their old family crypt in the bucolic city cemetery. I’ll knock down the lock, lie down next to him, and hug him for the last time. Okay, we held out as long as we could. It's time, it's time.

“Don’t take me to the hospital,” Marcus asked. He wiped away his tears. – I don’t want... among strangers. If you're afraid, stay in the next room.

I hugged him. He took him to the bedroom and laid him on the bed. Marcus was trembling. Inside the body, which I knew almost more fully than my own, a fire raged. From Lou we knew the sequence of symptoms. Without drugs to prolong the agony, we had no time. Marcus was already breathing wheezingly. I grabbed an unopened bottle of whiskey and some cognac left over from Christmas. One more sip. Goodbye, friend. I don't know what's behind the curtain. I love you. You know I love you. As best I can, no one told me how to properly love two guys. I had to come up with it myself.

We always slept together. I liked the slightly animal closeness of a sleepy body, I liked reaching out to each other in the morning, I liked caresses half asleep. I drank and cried, drank and smiled, remembering our tricks.

Such a short, bright, barren and aimless life.

Wheezing, wheezing inhalation, pause, wheezing, exhalation. Where was Marcus during these hours, in what world? His heat burned me. Ни одно человеческое тело не могло пережить такой огонь. Он горел.

Я уснул. Сон без грез, прыжок в черную пустоту.

Мощный толчок, и я очнулся.

Маркуса рядом не было. Я вскочил. Чудовищно пульсировало в висках. Рот, казалось, был полон ваты. На полу валялись пустые бутылки. Он не мог уйти; у меня мелькнула жуткая мысль, что, пока я спал, Маркуса забрали. Рывок в гостиную. Empty. Оставалась кухня. Не помню, чтобы у меня еще когда-нибудь так билось сердце. Я толкнул дверь и зажмурился. Они не могли отнять у меня тело Маркуса, не могли, это было бы чудовищно – не дать мне похоронить его, не дать умереть рядом с ним.

Маркус сидел за столом и ел клубничное мороженое, прямо из картонного ведерка, разглядывая журнал из прошлой жизни. Он испуганно вскинул голову, живой, живой и здоровый, судя по его ясным глазам. Я почувствовал, как мои ноги становятся ватными, в ушах зазвенело, и я сполз по дверному косяку на пол. У меня не было сил говорить, не было сил плакать; я протянул к Маркусу руки и, когда он оказался в моих объятиях, принялся сосредоточенно покрывать поцелуями веснушчатое лицо. Помню, он инстинктивно сморщил нос от запаха перегара. От его губ пахло клубникой.

— Я умирал, — рассказывал Маркус чуть позже, когда мы перебрались на диван, — я знал, что умираю. Мне было невыносимо больно оставлять тебя. Вот так, посреди беды, одного, но шансов не было. А потом, не знаю, как это описать, разом пришло ощущение, что мне ввели чудовищную дозу противоядия. Я задремал, а когда проснулся, был уже здоров.

Моя прогулка по краю Вечности была проще – я так и не смог толком отличить умирание от жутчайшего похмелья. Но поворотный миг был тем же самым – что-то стремительно уничтожало яд в моей и так-то отравленной крови нечестивца.

Эпидемия продолжалась. Морги и два наших городских крематория не справлялись с телами умерших. Их не успевали сжигать, их негде было хранить, на них не хватило бы земли. И тогда запылали чудовищные погребальные костры. Стоял чудесный прозрачный октябрь, тихий и лунный; и днем, и ночью к небу, распахнутому прямо в Космос, поднимался густой зловещий дым. Не знаю, возносились ли вместе с ним души людей. Not sure.

Вирус, казалось, сам выбирал свои жертвы. На род человеческий напало разумное существо, твердо знавшее, где оно должно было побывать.

На обезлюдевших улицах нашего городка появились проповедники, кричавшие закрытым окнам домов, за которыми люди дрожали от страха, что Вирус – расплата за грехи человечества. Услышав их вопли в первый раз, я невольно рассмеялся. От Лу я знал, как началась когда-то эпидемия ВИЧ. Тогда тот, первый, Вирус объявляли наказанием гомосексуалам за безбожный образ жизни. За несколько десятков лет успело порядком набедокурить все человечество, думал я.

А вот мы почему-то выжили, как выжил Лу, и его друг, и те из наших, кто вообще заболел. О, нас терпели и даже позволяли нам жить и работать бок о бок с правильными людьми – пока мы молчали, вели себя скромно, были бесконечно благодарны за дармовые таблетки и не претендовали на слишком многое. А если нам вслед шипели «педик!», нам полагалось целеустремленно продолжать движение, а не давать оскорбителям в морду. Так почему мы оказались неуязвимыми?

Откуда пришел Вирус?

Был ли он порождением чьей-то злой воли, вырвавшимся на волю бактериологическим оружием? Почему Эпидемия началась одновременно в разных странах? Почему уцелели мы?

И вопрос вопросов – почему Вирус не трогал детей? Да, это стало очевидно довольно скоро – дошколята оказались неуязвимы перед болезнью, дети постарше легко переносили Вирус на ногах, почихав и покашляв, а подростки разделяли участь взрослых, сгорая от невидимого огня. Что спасало малышей – невинность? Но ведь и мы, заклейменные среди заклейменных, оставались целы и невредимы – а что невинного могло быть в нас, едва терпимых обществом мужеложцах?!

К концу сентября появились первые похоронные бригады, к октябрю – военные патрули. Фигуры в костюмах химзащиты обходили дома, забирали трупы; если в квартире или доме никого не оставалось, двери запечатывали. Для детей организовали что-то временного приюта; тех, у кого оставались в живых родственники, отправляли к ним. Видимость власти поддерживали военные. Видимость обычной жизни поддерживала электроника – она включала и выключала электричество на улицах, подавала в дома, полные призраков, воду, обеспечивала связь. Внезапно оказалось, что товаров стало больше, чем покупателей. Конечно, в первые пару недель были случаи мародерства, грабежей, разбоя, но ничто теперь не имело смысла. Безопасность невозможно было купить, опустоши ты хоть все хранилища Национального банка, от Вируса невозможно было спрятаться – он просто приходил за тобой, когда наставал твой черед. Наш тихий городок захлестнула волна оргий – перед лицом смерти люди стремились испытать все возможное.

Мы с Маркусом жили. Мне казалось, парили во времени, став бездумными птицами. Уютная квартирка стала нашей крепостью, недосягаемой для погибающего в хрипах и ознобе мира. У нас была еда, вода, электричество, книги, Интернет. Хотя это казалось лишенным всякого смысла, Маркус терпеливо работал над начатым еще в августе проектом, а я методично правил никому ненужную рекламную брошюру, выданную мне в агентстве в первые дни Эпидемии.

— Ребята, не высовывайтесь, — говорил Лу. – Не отсвечивайте. Еще линчуют, идиоты – с чего это мы выжили и ходим с довольными мордами?! Сгоняли за продуктами, задернули шторы, и дверь на замок. Когда-нибудь все закончится.

He was right. Уж если Лу отказывался от служения человечеству, то нам и подавно не следовало развивать гражданскую активность. В этом тихом, сытом, чванном мире мы умели выживать как никто другой. Мы затаились.

Среди наших пошли тихие, тихие, шепотом, разговоры о том, что нас как раз и спасал наш первый, привычный Вирус. Двое убийц вступали в схватку в наших телах, чтобы уничтожить друг друга. Мне эта теория поначалу казалась фантастической. Я жил в реальном мире, или убедил себя в этом – мой материализм не допускал эзотерических объяснений. И все-таки я сдал кровь, не представляя, что могли рассказать врачу из городского центра для людей с ВИЧ наши анализы. Разве что на стене лаборатории появились бы письмена, вещающие о нашей высшей миссии?! Анализы не показали ничего необычного. Вернее, ничего необъяснимого -то, что у всех нас Вирус в крови не определялся, объяснялось успешной терапией. So? Требовались дальнейшие наблюдения, возможно, в течение длительного времени. Никому не хотелось объявлять о чудодейственных исцелениях военным или властям. Мы ожесточенно спорили до хрипоты – ребятам помоложе хотелось спасти человечество, напоив его собственной кровью. Нам, парням постарше, хотелось и дальше оставаться в живых, на свободе, а не сгинуть в лабораторных клетках. В конце концов по каким-то невообразимым каналам, ведомым только активистам, Лу узнал, что и сам новый Вирус еще не выделен, хотя в Штатах полным ходом ведутся засекреченные исследования с привлечением добровольцев. И вообще неизвестно, и вправду ли это Вирус. Может, это кара небесная. Или проделки недружелюбных инопланетян. Мне не хотелось ни о чем думать. А меньше всего – кого-то спасать.

Когда я только узнал, что заполучил ВИЧ, по глупости рассказал об этом своей тогдашней приятельнице. Ей очень нравилось дружить с настоящим геем, да еще таким симпатичным. Узнав, что со мной случилось, она поначалу держалась молодцом. А потом, когда я забрел к ней в гости, налила мне кофе в пластиковый стаканчик, чтобы выбросить его, когда я уйду. В ванной меня ждала стопка бумажных полотенец. Я не решился остаться у нее для дружеской болтовни. Ей было со мной неловко и страшно. Пришлось бы, наверное, вызывать бригаду дезинфекции. Или вообще от греха подальше менять жилье. Мало ли чего она придумала. Так чего же было пугать молоденькую девчонку?! Это было также нелепо, как рассказывать о себе случайным красавчикам в клубах и саунах – мы зачастую и имен друг другу не называли. Так чего было откровенничать?! Были свои, и были чужие. Для своих я бы постарался. А для чужих…

Дом вокруг нас становился все тише и тише. Все реже пели трубы, все реже хлопали двери. Несколько раз нам в дверь стучали и глухо спрашивали, нужно ли кого-нибудь забрать. Я прогулялся по подъезду нашего особнячка на шесть квартир. Четыре из них были опечатаны. Оставались мы и соседи из квартиры напротив, там жила семья с двумя маленькими детьми. Мы редко сталкивались с родителями; они, должно быть, не выходили на лестничную площадку, если там был кто-то из нас, запирая или открывая дверь – возможно, не хотели заговаривать с непонятными соседями. Да нам и вообще не сдали бы эту квартиру в благопристойном районе города, но владельцем этого дома был парень из наших, получивший его в наследство от деда. У нас были деньги, у него – пустые комнаты, и он, не сдерживая ухмылки, дал нам жилье в самой гуще благопристойных граждан.

Мы не знали, что нас ждет, сколько продлится мор, как долго мы сможем прожить вот так, среди мертвецов, общаясь лишь с горсткой приятелей, не имея ни малейшей возможности заглянуть в будущее . Могло произойти все, что угодно; могли начаться гражданские неповиновения, войны, голод. Не имело смыла даже думать о завтрашнем дне. Мы просыпались, тянулись друг к другу, забывались в ласках, завтракали, долго и бездумно делали упражнения из комплекса йоги, немного работали, выходили на быструю, тревожную прогулку в маленький сквер за углом, обедали, ждали вечера, потом сна. Хотя улицы городка были пустынны, из какого-то атавистического страха мы не выходили из дома после наступления темноты. Где-то щелкало реле, и загорались фонари. Окон домов светилось все меньше. В один из вечером запылала городская ратуша. Ее никто не тушил. Старинная башня и современная пристройка сгорели дотла, унеся с собой городские архивы. Да кому было до них хоть какое-то дело?! Люди умирали, так что было толку хранить их свидетельства о рождении? Выпуски новостей по центральному каналу выходили два раза в сутки и напоминали сводки с фронта, где невидимый враг сминал последние рубежи обороны. Потом настал черед пожаров в пригородах – сходившие с ума от страха обыватели сжигали таунхаусы погибших, надеясь уничтожить заразу. Вирус забирал и их. Огонь был над ним не властен.

Где-то в самом начале ноября в нашу квартиру раздался звонок. К нам иногда забегал Лу, но он всегда предупреждал о том, что придет, по все еще работавшему мобильному – как будто нам было куда уйти. There was a knock on the door. They cried. Женские рыдания. Мы с Маркусом переглянулись и открыли дверь. На лестничной площадке стояла соседка. Помню ее дикие глаза.

— Билл заболел, — выдохнула она. – А значит, и мой черед не за горами. Пожалуйста, возьмите наших детей. I beg you. Никого не осталось. Пожалуйста, они очень послушные. Анна и Виктор.

Моей первой реакцией было захлопнуть дверь. Эти люди не имели к нам ни малейшего отношения. Они не поздравляли нас с Рождеством, не здоровались приветливо у подъезда, не приносили по куску яблочного пирога на нарядной салфетке. Так случилось, что напротив них жили два парня, тихие, слава Богу, и приятные, но общаться то с ними было необязательно? О чем могли говорить с геями добропорядочные мать и отец небольшого семейства? Они, должно быть, гордились своей толерантностью, может быть, выпив с друзьями, рассказывали тем, что прямо в их доме, через холл, обосновалась парочка «голубых» — славные на вид, и явно при деньгах, но не дружиться же с ними? Кто знает, что у них на уме, так ведь?!

Соседка вытерла слезы.

-Мы хотим уехать, — она содрогнулась, — уехать как можно дальше на машине, не хотим…. Не хотим, чтобы дети видели. Если я выживу, то вернусь. Возьмите их, пожалуйста. У нас полно еды.

Я хотел было сказать, что умереть они с мужем могут и в любой брошенной квартире, не пускаясь в символический последний путь. Детей могли забрать в приют. Найти родственников. Это было… неправильно. Мы геи. С ВИЧ. Как мы могли позаботиться о двух малышах? Что мы могли им дать, двое отщепенцев?

Потом я понял. Агония вблизи от детей была бы чудовищна. Они хотели проститься с ними, пока еще были в сознании, и дети запомнили бы родителей здоровыми, веселыми людьми. В конце концов, и я сам уже умер, и я сам держал в руках погибающего друга – я познал дикую тоску прощания. Но мы воскресли. Для чего то, зачем то, нам не дали уйти.

Я посмотрел на Маркуса. Он инстинктивно взял меня за руку. Когда-то Маркус любил в шутку говорить, что было бы славно обзавестись ребенком и войти в школьный родительский комитет. В нашей стране такие усыновления не разрешались. Да если бы закон и был благосклонен к мужским парам, уж нам-то точно никто не доверил бы малыша. Мы же заразные. От нас хорошего не жди. Какие уж тут дети.

Маркус робко, едва заметно кивнул мне. За годы общей жизни, за тысячи проведенных вместе ночей я научился так хорошо понимать его, что словно слышал чудесный мягкий голос. Давай рискнем, давай возьмем их, Виктора и Анну. Пусть они поживут у нас. Их заберут, потом, когда Эпидемия пойдет на спад. Или погибнем мы все. В этом аду было одинаково вероятно все.

— Не навсегда, — сказал я. – И если что-то пойдет не так, мы отдадим детей в приют. А пока, да.

В нашей паре с посторонними всегда разговаривал я. Может быть, потому что я был выше ростом и казался старше. А улыбался всегда Маркус. Жаль, что его чудесную, нежнейшую улыбку тогда мало кто видел. Он улыбнулся и в тот раз, и я поймал в глазах соседки странное выражение… Это была не зависть обреченных к выжившим, нет, не зависть… Это было, как если бы в конце жизни она вдруг поняла, что мир вокруг нее всегда был добр и благосклонен, к ней, и равным образом ко всем людям, и что только ее собственные стены не давали ей увидеть полноту человечески чувств.

Так в нашей жизни появились Анна, шести лет, и Виктор, четырех лет.

При прощании, очень коротком, наверное, из-за дрожи, уже бившей их отца, дети не плакали. Я совсем не разбирался в таких малышах, но мне показалось, что они напуганы. Мы с Маркусом должны были казаться им огромными, непонятными фигурами – двое соседей, с которыми им явно не советовали дружиться, теперь становились «старшими», и их нужно было слушаться и хорошо себя вести.

Брат и сестра осмотрелись в нашей квартирке, где, как понял я с огромным облегчением, не было ничего предосудительного – ни огромных фотографий обнаженных томных красавцев, ни фривольных журналов.

-Вы братья? – спросила Анна.

Я непроизвольно вздрогнул, но напрасно.

-Мы очень хорошие друзья, — ответил Маркус. – Самые лучшие друзья, так можно сказать.

Это немудреное объяснение вполне устроило Анну. Вместе с нами они сходили в их квартиру за игрушками и устроились на огромном диване, маленькие и хрупкие до слез, невероятно уязвимые перед огромным, равнодушным миром.

Много позже я понял, что за первые недели Эпидемии наши маленькие гости повзрослели не по годам, оказавшись в самой сердцевине человеческих страданий. Вместо беспечных деньков в любви и заботах любящих бабушек и дедушек, всей их большой семьи, хоть и разъехавшейся по разным уголкам нашей страны, но все-таки дружной, они стали свидетелями стремительного угасания родов, отцовского и материнского. Когда-то, вполголоса рассказывал мне Маркус, для него стала трагедией смерть бабушки. Он до сих пор верит, что, останься она в живых, не уйди так рано, бабушка приняла бы его и застыдила бы отгородившуюся от Маркуса родню. У этих детей не оставалось никого. Мы, совершенно чужие люди, стали их единственной надеждой на выживание в огне Эпидемии. Родители уехали в неизвестность, в спешке, да так далеко, что им нельзя было даже позвонить. Детство закончилось. Понимание глубины трагедии Анны и Виктора пришло ко мне не сразу. В первые дни опеки над малышней мы оба были оглушены таким поворотом судьбы.

Я не представлял себе, как обращаться с детьми, я и со взрослыми-то держался настороже, делая исключение только для своих, но эти двое маленьких людей были необременительными гостями. Их понравился нехитрый ужин- разогретая в микроволновке пицца и ванильный десерт в стаканчиках; мы вместе посмотрели прихваченные из их прежней жизни мультики. Все самое важное в нашей квартире происходило или на кухне, или на диване. Брат с сестра сидели рядом с нами, по бокам, инстинктивно выбрав себе родителей – Анна устроилась рядом со мной, чинно сложив ручки на коленях, а Виктор осторожно придвинулся к Маркусу.

— Я могу помыть посуду, — тихонько прошептала Анна. – И, знаете, у нас дома есть запас воды; папа сказал, на всякий случай. What about you? Эрик, нас не обязательно вот так кормить, прям как в ресторане. Я умею бутерброды делать, честно. И никогда не режусь ножиком. Мы вам не будем мешать.

Я очень, очень осторожно погладил маленькую храбрую девочку по русой голове с двумя хвостиками. Она застенчиво мне улыбнулась. Вздохнула. И мигом позже уже смеялась приключениям какого-то кролика-недотепы. Ко второму мультику ее брат не выдержал и перебрался к Маркусу на колени. Тот кинул на меня совершенно ошалелый взгляд. Всего этого никогда не должно было случиться. Но, тем не менее, это происходило на самом деле.

На ночь дети вернулись к себе, в детскую. Мы включили и проверили радионяню, убедившись, что слышим наших подопечных через холл, посидели с ними, пока они не заснули, по детски стремительно. Я забыл, как быстро засыпал в их возрасте, разом перешагивая в мир грез.

Мы оба улеглись чуть ли ни вслед за ними. Посмеялись в темноте. Поцеловались. Вот это было привычно, это была наша жизнь – знакомые губы, щетина на скулах, родинка под правой лопаткой Маркуса, которую он маниакально запрещал мне трогать, уверенный, что я ее сковырну, и к которой почему-то вечно тянулись мои пальцы.

Я задремал, потом сон стал глубже. Часа через три я очнулся от толчка. Дети были совсем одни, в большой опустевшей квартире. Воображение тут же услужливо нарисовало мне всех выживших извращенцев, направляющихся прямиком к нашему особнячку. О чем мы думали, двое здоровых мужиков, оставляя малышей совсем одних? Я застонал от собственной глупости, натянул спортивные штаны и футболку и кинулся в квартиру соседей.

Там было тихо. Дети спали. Горел ночник, пахло карамелью. Брат и сестра еще не знали, что стали сиротами. And I cried. Тихо, горячо, чувствуя, как теплеет мое сердце. Сел на пол у двери, охраняя покой Анны и Виктора. Рядом опустился Маркус, пришедший вслед за мной. Наши пальцы привычно сплелись. Мы словно были одни на планете , затерянные в Космосе, возможно, никому не нужные, порожденные стечением обстоятельств, обреченные кануть в холодный мрак. Или это было не так? Или мы были нужны и важны кому-то, непостижимому для человеческого сознания, кому-то, стремившемуся постигнуть себя через свои творения?!

— Давай сделаем для них все, что можем, — мечтательно прошептал Маркус. – Это, наверное, интересно, когда рядом растут люди. Ну, я хочу сказать, мы же забыли, что сами когда-то были детьми. Это наш шанс вспомнить себя, так, любовь моя?

Я осторожно поцеловал его. Темнота вокруг нас была призрачной, полной загадок. Убедившись, что малышам ничто и никто не угрожает, мы поднялись и вернулись к себе. Мы не знали, было у нас будущее; однако, пока мы отдавались ласкам, проходя привычный, и вместе с тем всегда новый, путь к наслаждению, мы были живы. Мы бывали близки много, много раз, в самых разных обстоятельствах, за все проведенные вместе годы, но в ту ночь впервые в жизни я не тонул в волнах чувственности бездумно, безоглядно – даже за миг до начала дикой гонки к финалу новый, незнакомый мне самому я бессознательно прислушивался к детской рации, готовый кинуться на защиту вверенных нам судьбой хрупких существ. Уже утром мы с Маркусом поняли, что так, наверное, любят друг друга супружеские пары с маленькими детьми.

Когда на следующий день мы собрались прогуляться в сквере, Анна взяла меня за руку. Помню незнакомое мне прикосновение крошечных пальчиков и теплую ладошку. Я вообще ничего не знал о детях, забыв свои первые годы в этом мире так безвозвратно, как будто никогда не был маленьким; у меня не было племянников и племянниц, я не стремился к отцовству, убежденный, что оно не для меня, искренне не понимал, с чего вдруг наших приятелей охватывало непреодолимое желание оставить после себя потомство. До тех дней я жил в мужском мире, соприкасаясь с обычными людьми только на работе или, разве что, когда мы делали покупки. В нашем городке нас удерживала работа – иначе мы оба давно перебрались бы в гей-квартал столицы, за невидимые крепостные стены.

— Не отдавайте нас, пожалуйста, в приют, если мама задержится, — проговорила Анна, глядя на меня снизу вверх. – Эрик, мы будем хорошо себя вести. Мы очень стараемся. Нас мама и папа не найдут, если мы будем у чужих.

На меня смотрели умоляющие глаза.

-Мы вас не отдадим, — серьезно ответил я. – Никогда, ни за что. I swear.

Пока Маркус закрывал дверь, Анна что-то быстро прошептала на ухо брату, и то расплылся в чудесной улыбке, похожей, как ни странно, на улыбку моего любимого. На улице Маркус посадил Виктора себе на плечи. We looked at each other. Наверное, у нас был одновременно очень важный, и очень глупый вид. Без малейшего предупреждения мы стали семейными людьми.

Нам встретился патруль, мы инстинктивно сжались, готовые объяснять, откуда у нас дети. Но изможденные военные всего лишь улыбнулись нам и обреченно продолжили путь. Никому не было до нас дела.

В те первые дни я поражался детям, их удивительной гибкости, позволявшей им играть и смеяться в разгар Эпидемии. Мы сами уже забыли, что такое хохотать просто потому, что тебе смешно. Поймите, ничто в моей жизни не подготовило меня к такому повороту событий, я никогда не смог бы представить, что буду в ответе за малышей, что окажусь так близко к миру детства.

Поначалу нас с Маркусом охватил страх. Что, если мы сами, не в пример Анне, порежемся? Что, если наша кровь попадет на какую-нибудь детскую царапинку? Как нам жить – всем вместе? О чем разговаривать с детьми? Что, если у них что-нибудь разболится? Нам не на кого было рассчитывать, кроме себя – не приходилось ожидать появления добрых фей в образе мудрых бабушек с советами по любому поводу. Мы поступали, как считали нужным. Спросить с нас было не кому. Да и жизнь с нами была в любом случае лучше, чем в приюте.

Потом нам стало страшно за себя. Что, если мы сами все-таки не выживем? Неужели детям придется остаться совсем одним? Not this.

Наши с Маркусом жизни, жизни двух геев, никому прежде ненужных, вдруг стали чрезвычайно важны. У нас появилась цель- уберечь брата и сестру во чтобы то ни стало. Защитить их. Согреть. Помочь пережить горе. Feed. А если для этого нам предстояло вновь сразиться с миром — мы были готовы.

Было немало смешных минут, прелестных зарисовок непрошенного отцовства двух геев за тридцать. Выяснилось, что Виктор не умел завязывать шнурки. Он попросту выдергивал их из крохотных по нашим представлениям ботинок и прятал куда-нибудь подальше, убежденный, что мы выставим его, и сестру заодно, вон, сраженные его неумелостью. Первым попробовал свои таланты в обучении завязыванию шнурков я. Виктор внимательно следил за моими действиями, а потом вдруг сморщил носик и заплакал. Я в сердцах позвал Маркуса. Что же ждало нас дальше, если я не мог научить парня правильно обращаться с обувью?! Маркус принес свой, немаленький ботинок. Виктор, шмыгая носом, попробовал завязать большие шнурки. Мучительно долго он возился с ними, покачивая чудесной белобрысой головенкой, и наконец-то завязал вполне правдоподобный узел. После этого дело пошло проще, и следующие пару недель мальчуган завязывал все, что только попадалось ему под руку, а вернее – под ручку.

Эпидемия пошла на убыль после Нового года. Страна была растерзана. Потери были колоссальными, ужасающими; позже мы узнали, что Вирус забрал от трети до половины населения – оценки разнились, а перепись не провели до сих пор.

Мы пережили холодную зиму, а потом жизнь в новом, непривычном мире стала налаживаться. Были черный, мрачный декабрь, перебои с электричеством, когда что-то приключилось на одной из городских подстанций, кажущаяся нехватка продуктов, напугавший нас снегопад, совсем непривычный в наших местах, тихий Новый год, распахнутое окно января, слухи, оказавшиеся ложными, об аварии на АЭС. Были тяжелые, бесконечные мартовские вечера, когда детей охватила тоска по родителям. Они то и дело плакали, прислушивались к малейшим звукам, не отходили от нас ни на шаг и отказывались засыпать без света. К тому времени мы перебрались в квартиру попросторнее, оставшуюся без хозяев, в том же доме. Я несколько раз заставал Анну у дверей их прежнего жилья. Я не торопил ее. Входил с ней внутрь. Девочка проходила по комнатам, где еще оставались вещи ее родителей (мы разобрали их много позже). Потом она тихонько возвращалась ко мне. Брала меня за руку, и мы поднимались наверх, в новые, еще не обжитые нами комнаты. От ее горя у меня ныло сердце. Я ничем не мог помочь.

Мы выжили.

Осиротевших детей оказалось так много, а взрослых осталось так мало, что стало возможным невероятное – мы с Маркусом официально установили опеку над Анной и Виктором, а когда годом позже без излишней шумихи разрешили регистрировать браки между партнерами одного пола, то поженились. У нас появилась звучная двойная фамилия и обручальные кольца. В тот год было много таких свадеб.

Я не уловил миг, когда дети перестали ждать родителей. Маркус не раз говорил им, что, где бы ни были их папа и мама, они в хорошем, светлом месте. Аннушка и Вик, так мы стали звать наших ангелов, временами прелестных и тихих, временами – отчаянных проказников и сорвиголов, поверили ему. Это изумляло меня – то, как легко дети верили нам, верили на слово, как старшим и более мудрым.

Лу тоже стал приемным отцом. Умерла его сестра, оставив непутевому брату двухлетнюю племянницу. Его друг Марк, которого я всегда считал манерным, глупым, и не любил за привычку тянуть слова и томно поводить глазами, быстро возмужал и возился с малышкой так, словно вырастил пятерых.

Он с тревогой смотрел на своего рослого спутника жизни с крошечной Лизой на руках, пока тот , устроившись на нашем диване, бушевал с тем же жаром, с каким раньше обличал гомофобов и ханжей:

— О моя милая! Ты вырастешь в мире, где женщины будут подлинно равны с мужчинами. Не волнуйся, детка, мы не дадим тебя в обиду! Твой муж будет тебя уважать, поверь!

— Тише, — и Марк нежнейшим жестом поправлял локон их сокровища. – Не шуми. И дай ее мне. Come on, come on. Она и моя тоже.

-Будет уважать, уж точно, — хохотал Маркус. – Иначе мы его, беднягу, живо…

-Children! – мы заходились от смеха. – Не при детях!

Так мы и живем, на новой Земле, которую довелось унаследовать нам, изгоям и невинным. Никого больше не волнует, что мы не похожи на большинство, потому что большинства больше нет. Как нет и религий, порицающих человеческую природу – они не выстояли перед Вирусом, и теперь нам, или нашим детям предстоит создать новые.

И вот еще что. Исполнилась мечта Маркуса. Он вошел в школьный родительский комитет. Он там, на заседании, а я сижу на лавочке в парке и дописываю эти строки на лэптопе, пристроив его на коленях. Аннушка болтает с подружками, Вик что-то строит в огромной песочнице со своей первой большой любовью – похожей на прелестную куколку девочкой, приемной дочкой наших друзей. Скоро мы встретимся и пойдем домой, мы и наши дети, нашедшие нас о огне Эпидемии.

Ноябрь 2012 г.

www.parniplus.com