SLEEP (2)

The second part of Ekaterina Belousova’s story about the practice of lucid dreaming against the backdrop of a political disaster, moving to another country and pregnancy.

First part.

26x/y

In February, March, April and May, I taught entertaining linguistics at the family education center on the outskirts of Paveletskaya embankment. Before class, I took off my shoes in the small hallway hung with children's jackets and petted the retriever that usually lay on the carpet in front of the reception desk. The dog was a puppy when the owner of the center, an artist with three children, first allowed me to teach a literature lesson for her daughter.

In a classroom hung with children's drawings, we talked about what language is. First-graders came up with their own alphabet and composed their own words in it. They brought me the alphabets of elves and dwarves, aliens and the country of spider-men. The democratic republic of underground creatures communicated exclusively with vowels; consonants predominated in the kingdom of Orchids.

In a lesson that I taught the day after the start of the war, I taught older children how to plan a text using the example of a story about astronaut clothing. When the girl in the first desk diligently read, slightly slowing down the pace of her speech: “special,” I tensed, as if a sore had appeared on our common body and now someone more sensitive would scream.

But the children didn't seem to notice anything. The girl read further: the spacesuit is designed to isolate a person from the external environment. It forms a shell impenetrable to harmful radiation and creates an environment suitable for life. I sighed - a breathable sigh - the pain calmed down.

Since then, I imagine that I am floating on a spaceship with a habitable environment, and even if I go out into the open space of the present, my body is reliably protected from radiation.

In Almaty October, I still feel like a passenger on a spaceship. The environment has changed, but has not become more livable. On board I lived in places very similar to those on earth: a greenhouse, a gym, a dining room. But sometimes the switch that simulates attraction goes off, and everything—flowers, food, a yoga mat—flies chaotically, ceasing to be controllable and familiar.

27 x/y

At the festival of bodily practices, I try on a gray jacket and cap, such a cap could be worn by my dad, my grandfather and another adult man, such a jacket could be worn by Square. The jacket smells like a closet, the cap covers his face. The costume is part of the Butoh practice, presented by a bald teacher with glasses. He suggests creating an image and walking around the hall as if oil had been spilled on the floor.

Butoh dance was born in Japan as a practice of encountering the memory of the body, which goes far beyond ordinary memory. In my understanding, the man says, this is a connection with the memory of the family, with the memory of the nation, with the worst in him, with the repressed in him. This is a dance of ugliness, so protruded, so manifested, that it becomes beautiful.

My cheeks, chin and even neck are covered with acne, which in just a week has changed the landscape of my skin. The hormonal thing, the doctor said, will go away on its own. I feel uncomfortable around beautiful people and bodily activities, even more so because before pregnancy I enjoyed it all - bright lights, mirrors, the body in the center, the body as a whole, the body in parts.

I'm trying to try on the idea, the essence, just like I already tried on the square jacket and cap. What if my acne is part of a costume tailored specifically for this day and place? I like the idea and the way my belly, which does not yet indicate my pregnancy, but rather hints at overeating, harmonizes with the image of something adult that is combined in my image.

I'm nervous before I take the first step in the tunnel, but once I step, I don't regret it. The legs move apart, and inside the feeling of phallic superiority grows and grows. Imagine that there is butter under your feet, says the teacher.

I strive for dignity, but I fall, again and again, I strive and fall, on the sliding floor. I'm worthy! The treacherous floor takes you away, forces you to stand upright, what a stupid pose, ugh, but I won’t look at her, I’ll stretch out, I’ll stretch out, yes, yes, I’m better! No matter what happens to my legs, I will hold on to my jacket - jacket, yes! My hand is high, my hand is in my jacket, I am a worthy member of society! I'm a member! I am worthy! My legs are falling apart again in the oil, I can hardly feel them, so what, no one will notice, and do I even have legs, do I need them? I have a jacket, so I am worthy, I am covered! My dick is covered! I live a decent life! It's almost over! So I can look from above to below! That's why I...

My character doesn’t have time to finish, because the passage ends, because the contempt and the race ends, and my body blurs. In love?

28 x/y

At the exit from the yoga center where the festival was taking place, I meet the Circle. I don’t recognize him right away, but then I remember, not his name - I don’t remember the name - the place. Do you recognize? I ask. We hug. The circle is tall, warm and gentle. Its boundaries vibrate so that the hand, touching it, becomes infected with an impulse. My husband comes up and, I can see it in his face, tries to remember how he knows the Circle.

We chat for a few minutes, and Krug accepts the invitation to give him a ride home. As we walk to the car, I ask if they remember watching that performance. Amazing, I say, performance about trees. My husband doesn’t remember, so I started telling the story, and Krug nodded.

The scene was outlined on the ground with chalk. In the square of the stage there were tubs with plants and shrubs. Each plant had a sign with its name, almost like in a botanical park. These were the varieties of plants that grew near or in the concentration camp itself, where the dance artist who painted this performance spent several years.

Some young girl was dancing, I say; the author committed suicide back in the sixties. There was a moment, I say, that I cannot forget - when it seems that everything is over, you can move, but she has no speech to tell. And suddenly she finds hands, the hands form into signs, into birds, into animals, and she presents them, as if as a sacrifice, to strangers.

29y

Sleep is disturbed by: a warm and stuffy room, heavy food, migraines, toothache, noise, stress, jet lag, bright or incorrect lighting.

Itching, endocrine and neurological diseases, taking medications, the bright screen of a mobile phone, news about the bombing your country is showering on a neighboring country, videos in which soldiers returned from captivity show their emaciated and beaten bodies, videos in which women give birth in bomb shelters and children cry, videos in which they are killed, and texts in which they describe who and who killed. Continuous streams of tears, a pounding heart - all this interferes with sleep.

And yet, in the struggle between sleep and reality, the victory of sleep is almost inevitable, except in rare, pathological cases. Such as fatal familial insomnia - an incurable gene disease that leads to complete destruction of the sleep mechanism. Developing from a year to several years, insomnia progresses, completely depriving a person of rest. Panic attacks, hallucinations, being stuck in an intermediate state between sleep and reality, hypnagogia and, finally, death.

Much more often, sleep does not come not because it is completely destroyed, but because somewhere there is an obstacle, like a flashing light in the hallway, like a news feed.

Such an obstacle can also be a “dysfunctional belief”: fear of insomnia. Passionately dreaming of falling asleep, turning it into a fixed idea, of course, you will not fall asleep. It’s like when you don’t sit down to write because you really want to write, but you know it won’t work out.

Sometimes the sweetest dream requires not wanting to fall asleep a little. Don't want to write.

I tried keeping a dream journal with no success. The signs and plots of dreams written down on paper make me sad. Dreams, devoid of skin, shine with their ligaments and blood, but not with life, not with warmth.

I read about dreams, whole books and parts of books. From them I learned about seven-day dreams and one-day dreams. Most dreams are ephemera. Sown in the morning, they sprout the next night. Only slightly behind in fertility are the weekly dreams. They sprout for seven difficult days, using all the forces of the centripetal sense to keep from bursting prematurely, and on the seventh day they bloom in the dark and rest.

While reading about dreams, with rare exceptions, I did not experience immersion in sleep, as happens, for example, when, while reading a detective story, you become immersed in an investigation.

It seems to me that the point is not only in the privacy of sleep, its natural modesty, but in the fact that dreams insist on the opposite every night. Forget, they say, plots and roles, leave them at the threshold, they say. If you need it, we'll issue new ones and you won't even notice. Forget, they say, everything old and illusory, and remember what is really happening. At the very bottom. Remember the breath that gives these stupid forms movement. Inhale - exhale. He's not there, did you notice?

30x/y

The day before leaving Moscow, I spent half a day at the veterinary station, receiving a customs certificate for the export of the cat. I discussed the hype with the owner of the lap dog - it’s no longer possible to sign up anywhere in Moscow, she said, I called all the stations, only here it’s possible on a first come, first serve basis.

I arrived at the airport early in the morning. I was worried that it would turn out that my cat’s passport and chip were fake. But the customs officer, taking a quick glance at the documents, wished him a safe journey. When I received the certificate from him, I discovered that it listed my cat as a puppy.

While I'm waiting on the plane to take off, I'm watching a video that was recorded for me by a philosopher who left Moscow for a trip to the Amazon. His overgrown beard barely fits in the circle. He says that the sound of gunfire is regularly heard from the neighboring block, that the delicious coffee in the store costs ridiculous money, and that he met the owner of a banana plantation. Before leaving for Europe, bananas fall into a large pool of water: this is how quality is checked, a good banana remains afloat.

A dream, he says, it all feels like a dream. He no longer looks much like the person who attended our film club. His tan and subtle accent turn him into a painting inspired by himself.

“Dreams,” says my friend, “are seeds sown yesterday, they will grow tomorrow. Till the night wisely, and the day will yield a rich harvest.”

I put my phone down and lean over to pet the cat through the open pocket of the carrier. When I touch his fur, he begins to hiss, as if he doesn't recognize me. The “fasten your seat belts” sign lights up, the flight attendant walks down the rows, and I fasten my seat belt. The plane accelerates, the runway outside the window gives way to receding squares of land and blots of lakes.

Moving away performs a familiar trick on the surface—the world below loses its credibility. And along with it, something breaks off from me, either remaining below, on the ground, or continuing to fly next to me, parallel to me. In the porthole I see her, a broken reflection, still bearing my recognizable features, but, as a premonition suggests, not needing them at all.

The distance between Moscow and Almaty is 2272 km. Flight time is 4:30. The time difference is minus 3 hours. I sleep during the flight. The voice of the philosopher and the recently read news boil in my dream. Some images float to the surface, others sink to the bottom for the time being. These are the words “war” and “peace”. These are their synonyms: rocket attacks, drone attacks, one and a half years, two years, ten years, discredit, wounds, amputations, ridiculous stickers for peace, ridiculous bags against war, a blue and yellow manicure on a girl in a cafe and a red manicure on a woman’s severed hand, a man with a poster, a man in a bulletproof vest, a man with a weapon, a man in a trench, a man behind bars, a man in a court corridor, a man on the ground, a man in a hole, a man with a tattoo, a man who has changed his gender, a man who has been injured, a man who has received compensation, a man writing letters and not receiving an answer, a man making love, a man raping a man, a man raping a child, a man stealing apples, a man stealing a TV, a man raising a child, beating a child, beating a woman, beating an old man, beating another person, a man running an Instagram, working for work, a person with the right to correspond, with the right to breathe, with the right to peace, a person forced to commit a crime, broken, crushed, broken, a person who does not know his nature, has not touched his heart, a person who experiences sentimental feelings, shares common ideas, feels a sense of exclusivity, a person who survived the event and has not recovered from it, a person who is not free, a free person, a person without taste, with taste, a museum worker, a paratrooper, a son an officer, an officer's daughter, a soldier's father, a soldier, a soldier's friend, a professor's student, a cook, a prisoner, a wit, someone immersed in his heart and afraid, someone protecting a home, protecting children, a son, a daughter, a mother, a graduate student, a student, a medical worker, a surgeon, a person with access rights, a person locked up, a depressed person, an ant, a clamp, a friend, a lover, a husband, a person who does not eat meat, not kills animals, people, children, water, earth, a man who knows how to listen, a man who chooses words, a man who goes on a hunger strike, a man to whom a monument is erected, a small, red man, on a tank, a man.

The words boil like broth, the dream boils out of my head and covers the surface of an invisible slab. Someone turns off the gas and wipes off the remaining broth with a white napkin. The napkin immediately turns soft pink, as if my dream were borscht. But, as if this is not enough, the dream becomes a pink river. I stand at its bottom, and the water hums around me. She's wounded, I guess. It has begun, answers the voice on the other side of my dream.

31x/y

While I’m waiting for a friend, I leaf through the books at the contemporary literature stand. One thin black volume is closed in transparent cellophane. On the cover there is a white kangaroo drawn in one thin line. I turn the book this way and that, trying to understand what language it is in.

Dima appears unexpectedly, wearing a gray hoodie, his hair sparkling with newness.

“I just got my hair cut,” he says and hugs me.

In Moscow, Dima and I lived at neighboring metro stations, but we never got to visit each other. I talk about my husband, about our plans, about the desire to paint a big picture - preferably human-sized.

“I wanted to take a large sheet of bleached cardboard, but I started choosing a book and got stuck.

— Did you find something?

- It seems that we need to find out what language it is in.

We call a consultant, she doesn’t know the answer and, tearing open the transparent cellophane, invites me to check it myself.

The book turns out to be in Russian. I put it down and we walk toward the art supplies, past the fiction section.

Dima admits that both before and after the move he was accompanied by apathy.

- Firstly, we have a matriarchy, and Anya gets all the best, even my pencil, and secondly, I don’t see any point in doing anything. When I do it, it feels temporarily better, and then they don’t want anything from me, and I don’t want anything from myself either. Only lucid dreams are what keeps me going.

I say I write about dreams. I'm telling you about my last dream.

“I write about dreams,” I repeat, “but not about the plots of dreams.” I want to tell you how dreams are connected to us.

I remember either a quote or a still from a film, when the face of a person looking at God makes it clear what God is like.

“With us, with dreams, pine trees,” Dima answers.

We both hid, but we know it’s not safe.

In the stationery department we scatter to different corners. I choose the largest white cardboard and, after some thought, take a few more small ones in reserve. Dima goes behind the counter with writing materials and returns with a pencil.

— Justice has been restored.

At the checkout, the girl offers to issue a discount card, I dictate a new Kazakhstani number.

“I found you in the system,” she says, “ten percent discount.”

- When did you manage to visit here? - Dima asks when we leave the store.

“I didn’t have time, there was some kind of error in their system,” I answer, “But it was a pleasant one, so I didn’t bother to figure it out.”

32p

A piece breaks off of me, I’m like a mountain or an iceberg. Cycles of cold and heat, pressure and sliding, carry me downwards and further. I drift more than I stay in place, which part am I - the one that remains or the one that moves?

33 x/y

My husband, Krug, and I are going to the Alma Arasan gorge - there, as our friends say, there is a simple and beautiful path that leads to warm springs. We are here for the first time, the road is icy, so for safety we abandon the car at the next turn and go up on foot.

As we rise, Krug tells how he had a fight with his ex-wife. I can't visit our children, he says. I don't know if I should ask him the question that's been bouncing around in my head, and I decide to remain silent so as not to make him think again about what he obviously thinks about all the time. Why ask him about the details of this war when she is constantly with him?

We walk past high fences, there is more snow, the houses are more and more pretentious. Finally, we come to a gate with a sign “NO PASSAGE. NO SOURCES. NO REFERENCES."

After consulting, we decide to go back down. Perhaps we took the right turn, my husband says. The road is slippery, so much so that if I weren't pregnant, I would try to drive on it while sitting.

Но мне нужно вести себя осмотрительнее, так что я иду, выбирая редкие островки земли и асфальта. Дорога назад занимает больше внимания, чем подъем. Жаль, говорю я, что так бесполезно получилось. Повисает тишина, и в ней я слышу, как шумит река — ровно за тем местом, где мы припарковали машину, начинается тропа, и чуть дальше — течет река.

34x/y

— Побывала на флоутинге, — пишу я Диме.

— Двойная выгода, — шутит он.

И точно: пока я лежу в теплой капсуле и соленая вода поддерживает тело, внутри меня точно так же поддерживаемый плотными водами плавает другой.

Я ощущаю его шаром, вокруг которого растворяются мои связки и мышцы, в то время как границы шара остаются хоть и полупрозрачными, но нетронутыми.

— Флоутинг здесь дешевле, чем в Москве — поясняю я, — Так что и вовсе, выгода в квадрате.

Время от времени я ощущаю толчки и, хотя в интернете пишут, что на этом сроке причина движений в животе скорее в кишечнике, я верю, что движется человек.

Я читала, что до 20-й недели сон плода еще не имеет установленного ритма, но и до, и после он много спит, почти по 20 часов день, причем мозг излучает те же волны, что мозг взрослого во время быстрого сна. Именно в этот период ребенок толкается. Механизмы торможения физической активности во время сна, которые есть у взрослых, еще не работают в полную мощь.

Я пытаюсь представить сны младенца — яркие пятна розового, красного, синего цвета. Знает ли он о существовании других цветов? Известно ли ему о цвете фукси или о расцветке милитари?

35 y/x

Сны заманивают, искушают, спасают.

Это искушение и спасение, которое чувствуешь на исходя длинного дня, за скучной книгой, в пути, утром после первого звонка будильника. Или прямо сейчас, в три часа дня, когда за окном облачно, идет дождь.

Дома никого нет. Я сижу за раскладным столом в спальне, а на индийском оранжевом покрывале, свернувшись, спит кот. Я могу перестать писать и лечь рядом с ним, надеясь прорваться куда-то, где нет темноты, где нет сквозняка из окон, но есть что-то легче, реальнее.

Рядом есть и другое искушение, искушение сбросить сонливость, засесть за книги, искушение заняться сном серьезно и — разрушить его следы в себе.

Отдалиться от сна как такового можно и если поддаться ему целиком, уйти в область, откуда я не смогу писать слова, а только видеть сны. Чистый опыт. Кристальный путь.

Я выбираю путь середины. Пусть главным здесь остается мое дыхание, мой собственный сон, а побочным — моя тревога, что я ничего про сон не знаю и не могу рассказать. Не могу передать. И пусть на пересечении этого прерывистого сна будут попытки заполнить бессонную пустоту яви. Пусть сплю только я, пусть только я могу рассказать.

36p

«Осознанные сны — место, где я чувствую себя живым», — говорит мой близкий друг.

Он поясняет: «Во сне я рождаюсь умытым от всех заблуждений, на меня не воздействуют авторитеты, мне нечего бояться, кроме собственного разума. Я замечаю близость сна и искусства. То же чувство реальности и силы, более реальной и более сильной, чем я».

«Сны, — говорит мой друг, — это семена, посеянные вчера, они вырастут завтра. Возделывай ночь разумно, и день даст богатый урожай».

37 x/y

В географии моего сна есть специальное место, похожее на реальность — там собраны все квартиры, в которых я жила, все родственники, все вещи, которыми пользовалась, там есть подземка, школа, аптека, больница.

Этот ландшафт я обычно проскакиваю, как будто проезжая на лифте, и погружаюсь, поднимаюсь куда-то дальше, выше/ниже.

Если на этом уровне я понимаю, что сплю, то, скорее всего, решу покинуть его. Иногда я не по своей воле спускаюсь на этот этаж перед самым пробуждением, особенно когда пытаюсь проснуться намеренно. Хочешь проснуться — держи, это так похоже на то, куда ты хочешь. Но нет, это все еще сон.

Этот уровень похож на предрассветные сумерки: солнце еще не вышло, но предметы понемногу возвращают себе привычные очертания, дневные звуки и движения еще не начались, но уже подошли к границе, уже просвечивают через нее.

Сегодня я побывала на этаже псевдояви, сохраняя рассеянность, необходимую для того, чтобы там разыгралась сцена: мне снилась бабушка. Мы были на старой квартире, она говорила, что хочет, чтобы мою маму от нее отселили. «Конечно, — говорила она, — так жить дешевле, но мне хочется одной». Я уговаривала ее подумать, одной скучно.

Реалистичный сон. Бабушка болеет деменцией, и последний год квартира моих родителей, где она живет, кажется ей общежитием.

Утром я покидаю пределы сна с разными чувствами — с чувством страха, сожаления, облегчения, досады, благодарности, уюта.

Часто я ничего не делаю для того, чтобы оставить сон в памяти, хотя знаю, что его почти наверняка сотрут первые утренние часы или даже минуты. Только избранные сны я пересказываю еще в кровати или за завтраком мужу. Часто спрашиваю: «Что тебе снилось?».

Вместо того чтобы утром записывать сны, я заполняю несколько желтых страниц красивого блокнота фразами и утверждениями, которые я приглашаю стать моими проводниками. Я пишу слова благодарности, слова любви, и делаю небольшое усилие, чтобы написать и прочитать их как правдивые.

Проснувшись, я первым делом не записываю сны и даже не заполняю желтые страницы, а жесткой щеткой прохожусь по телу. Кожа слегка краснеет. Неярко вспыхивает и удаляется вдаль дрема, подсобирается тело-дом.

Мое утро — уже не сон, мое утро быстро съедает сон. But.

38p

Псевдоявь встает на цыпочки, шепчет «в новом нет особенного», «знать — необязательно». Видеть одним глазом, слышать одним ухом, говорить двумя языками.

39x/y

Я сижу на прохладной скамейке в Ботаническом парке. Я заплатила за возможность смотреть на снег, лежащий на стволах редких деревьев, закрывающий луковицы редких растений. Легко представить, как летом, заплатив за вход по девятьсот тенге за взрослого и четыреста пятьдесят за ребенка, тут гуляют семьи с детьми. Они рассматривают пышную зелень, узорчатую листву, разнообразия соцветий, делают фотографии, пытаются запомнить редкие названия. И уходят, довольные тратой и прогулкой.

Но сейчас декабрь. Это значит бенефис снега. Разнообразие, на которое указывают таблички, зимой стирается, будто ластиком. Не на что смотреть, кроме стволов и земли, выглядывающей тут и там промеж белого.

Кажется, сегодня я единственный посетитель. За время прогулки я встретила двух дворников и охранника. Мне бы хотелось не встречать никого, но таковы условия — если можно купить билет, значит будут и те, кто служит билету — охранники и дворники.

Скамейка, на которой я сижу, носит имя Есея Бейсенбиева, директора парка с 1946 по 1952 год. Моросит дождь, так что мне становится все сложнее писать. Влага затапливает клавиатуру и, если я помедлю еще немного, то могу залить или заморозить компьютер. Я заканчиваю печатать и покидаю сад.

Дома я гуглю имя директора. Поиск выдает скромный результат — диссертация о топинамбуре, три книги о топинамбуре и одна, кажется, самая поздняя, об односемянной свекле.

Наверное, я ожидала найти сказку, историю. Я надеялась разгадать попавшееся мне имя, как по соннику — понять его смысл, его цель, его связь со мной.

Но правда в том, что сны и реальность связаны сложнее, чем я могу понять. Потянув за тонкую ниточку и получив улов в виде худенькой рыбки, разве могу я надеяться, что она заговорит?

«Сновидение является “спонтанным самоизображением” актуального положения бессознательного, выраженного в символической форме», — считал Юнг. Но не то же ли самое происходит и днем, когда я интерпретирую реальность?

Только что муж в соседней комнате сказал «Ого»: пришла СМС о доставке аудио-колонки, код получения товара дублирует дату его дня рождения — 281284/ 12.28.1984. Чего-то такого я ждала от скамейки, но она его не дала. Чего-то такого я жду от снов, но не каждый сон это содержит.

Я не отношусь к совпадениям серьезно: мозг выхватывает из миллиона разнообразных чисел те, которые намекают ему на осмысленность мира. Но, встретившись с совпадением, радуюсь, будто эту осмысленность нашла.

Повторение цифр обманчиво. Так и на этот раз, стоило мне переспросить, оказалось, что номер заказа 1284, а 28 мне привиделся.

Гораздо чаще сон не приходит не потому, что полностью разрушен, а потому, что где-то находится препятствие вроде мигающей лампочки в прихожей, вроде ленты новостей.

40 x/y

В разных культурах сон считался местом зачатия, местом встречи с духами, с мертвыми, с подсознательным.

Махамайя увидела во сне, как белый сон входит в ее правый бок. Через десять месяцев на свет появился чудесный младенец. Он издал львиный рык и сразу пошел. Так родился Будда Шакьямуни.

В Хакасии существуют люди, живущие на две семьи — одна живет в яви, другая во сне. Семья сна ничем не уступает семье яви: сонный супруг имеет право на каждую ночь так же, как дневной имеет право на день. От сонного мужчины женщина может родить сонных детей, которые будут расти из сна в сон.

Сны этих людей постоянны. Несвязанность и нелогичность — не корень сна, они отделимы, словно цветы, которые распускаются только в определенном климате.

41 y

В моих снах совершались оргии и убийства, в моих снах проходили выборы, в моих снах было много любви и, иногда, ненависть, но даже когда я просыпалась от страха, что-то двигалось и менялось. Сон, даже тот, который повторяется раз за разом, всегда означает движение и надежду себя изменить.

42 x

На профилактическом осмотре у окулиста мне выписали рецепт на очки. За день я обхожу три оптики. В первой я долго меряю оправы хьюго босс и гуччи, которые не собираюсь покупать, но среди которых хочу найти подсказку, какое лицо должна найти. Но человек, которого я вижу в зеркало, носит чужое.

Во второй оптике, модном маленьком магазине с приятной консультанткой, я меняю точку зрения и смотрю на оправы как на товар. Одни мне нравятся — круглые, леопардовые. Но вспоминаю слова мужа, что первые очки должны быть невидимыми, такими, чтобы не вызывать эмоций.

В аптеке я покупаю овальные очки за полторы тысячи рублей. Похожие носила моя подруга.

Выходя на улицу, я сразу надеваю их. Мир удивительным образом меняется, — замыленное стекло, наконец, протерли влажной тряпкой. Лежит снег, машины едут по дороге, молотя колесами грязь. Я стою и привыкаю к тому, что мое естественное зрение несовершенно. По дороге домой глаза с непривычки начинают болеть, я прячу очки в чехол.

На следующий день очки волнуют меня, в конце недели — раздражают. Я забрасываю их в дальний угол и больше не надеваю.

43 p

Быть или не быть решено, но нам неизвестно. Восставшие из земли зомби соскучились по жизни, ее сладкой рутине — выпить кофе, полистать ленту, позвать гостей. Стоит им стряхнуть землю с ног, как они затевают свадьбу. Их рыхлая плоть гниет, и глаза вываливаются из орбит, но это не мешает им наслаждаться тем, кто они есть, делать свадебные снимки. Самые ценные фотокарточки они хоронят, смутно помня, что земля — мягкая перина, место для любимых. Мы сидим в машине, как герои фильма «Мертвые не умирают», и не знаем, сможем ли избежать приглашения на пир.

44 x/y

Я немного влюбляюсь в Круг. И мне кажется, что это взаимно, хотя возможно, ему больше нравится мой муж. Я веду список явных и неявных примет — когда мы с мужем приходим в гости к нашим общим друзьям, Круг первым подходит к нам, при случае приобнимает мужа и меня за плечи, говорит, с вами я чувствую себя дома. Он ненавязчив, ему некогда, работа, но я чувствую, какой он теплый, круглый, печальный. У него в гостях мы обсуждаем дела, еду, книги и сны. Он говорит, что снова видел Квадрат — его лицо при этом превращается в боль. Он ненавидит меня за то, что я существую. У нас двое детей, говорит он, я говорил? I nod. Две девочки — Лена и Ира. Лену мы взяли из приюта, а Иру родили. Нам было интересно. А в последний раз, когда я их видел, они сами сказали, что не хотят меня видеть. He falls silent. Устал, завтра на работу.

45x/y

Мы ложимся по московскому времени, что здесь значит — поздно. В двенадцать нам кажется, что только наступило время вечернего досуга. Любителям вечерних развлечений приходится выбирать из небольшого количества вариантов. Выбираем стендап.

Кудрявый юноша в мятой толстовке выходит на сцену и говорит, что всегда хотел быть бабочкой. Бабочки, говорит юноша, — венец творения. В детстве они были наивными гусеницами, мечтающими о том, чтобы их приняли за палочку. Юность они провели в уютной куколке, а потом выпорхнули, совершенные, совершённые.

Юноша говорит не совсем так: он шутит про мастурбацию, про библию, про куколок, которые, нарядившись в худи и свитера, так и стремятся совратить его, аполлона.

Жанр его выступления сложно определить, потому что иногда он совсем не старается быть смешным.

46p

Плод и тело. Мое тело содержит плод. Плод содержится в теле. В теле тело плывет. Трудно представить что-то более физическое, чем систему: эмбрион, плацента, мать.

Трудно представить, как слива превращается в гранат. И все же удобное время — беременность. Совершенно настроена связь. Без помех пространства и речи совершается тайное. Творящий — кто? Можно не знать.

47 x/y

Я узнала, что у меня будет сын. Сын — это слово заполнило меня, потом комнату, потом все здание, потом всю планету. Оно поглотило солнце, покорило другие миры и вселенные. И вернулось эхом, чуть тише, «сын».

Как я назову тебя?

— Имена, — говорю я мужу, — в большинстве своем испорчены тем, что их уже кто-то носит.

- Exactly. А те, которые не носит никто — стремные, — соглашается муж.

And it's true. Дать имя человеку — не слишком ли большая ответственность?

В научной статье про толкование снов я прочла, что в народных сонниках явление, увиденное человеком во сне, толкуется исходя из звучания слова, которым это явление называется. Созвучие создает ассоциации.

Ассоциации лежат в основе толкования. Увидеть вьюгу — встретить врага. Виселица — высокий пост.

Во сне слова расцветают, благоухая и распространяя смысл. Но человек слеп и, не признавая свою слепоту, убеждает себя, что видит в тумане фигуры речи: чувствует запах, но не видит цветы, придумывает свои рисунки. Похожим образом действует поэзия — промахивается мимо слов, чтобы попасть в них. Целится подслеповатым глазом в другую сторону и попадает в десятку.

48 x/y

— Открыть карту, — говорю я

— У вас уже есть карта, вы не можете открыть вторую.

Я ловлю смутное дежавю и через секунду вспоминаю: конечно, карта лояльности в книжном оформлена на мой номер.

— Здравствуйте, хочу открыть карту, но ваш автоответчик говорит, что карта уже открыта.

— Совершенно верно, — отвечают на той стороне. — На ваш номер зарегистрирована карта Гульнур Ахметовны Байбыковой. Вы не Гульнур Ахметовна Байбыкова?

— Нет, совершенно точно нет. Это новая симка.

Через пару дней мне звонит подвыпивший мужчина. Он говорит «алло» и долго ждет, прежде чем продолжить. Наконец, он спрашивает: «Кто это?».

I hang up. В этот же день иду в офис билайна. Скучающий парень в белой футболке пролистывает российский паспорт и делает несколько фото. Теперь номер точно привязан на меня.

Я снова звоню в банк.

— С днем рождения, Гульнур! Поздравляет автоответчик прежде, чем я успеваю назвать цель своего звонка.

В Хакасии существуют люди, живущие на две семьи — одна живет в яви, другая во сне. Семья сна ничем не уступает семье яви: сонный супруг имеет право на каждую ночь так же, как дневной имеет право на день. От сонного мужчины женщина может родить сонных детей, которые будут расти из сна в сон.

49 p

Вчера я — школьная доска и осыпающийся мел, что ложится на ней словами. Сегодня я глобус с размеченными течениями и границами. Указание на вечную мерзлоту и вечную пустыню. Завтра я стану планетой. Смешно — из частички известняка снова в частичку вселенной. Части двигаются, артерии качают кровь, все растет, но остается микроскопическим. И завтра я другая, чем была сейчас.

50x/

Последние дни я чувствую себя рыболовом, потерявшим удочку. Сны приходят муторные, забываются быстро. Вечером, стоит мне закрыть глаза, я вижу квадрат. Я пытаюсь отогнать его, представляя места и знаки, которые могли бы его заменить, но это не помогает. Я проваливаюсь в него и забываюсь. Днем я подолгу скролю ленту. Мне хочется найти квартиру, в которой не было бы обоев в цветочек. Чтобы там была ванна, чтобы там было тепло, которого там не может быть — мое тепло.

51 x/y

Преподаватель сновидений начал писать автофикшн про сны. Я ем яблоко, сотканное из материи сна, вечное и временное, оно исчезает во рту, чтобы, вспыхнув мной, вернуться в безвременье, безмновие. Буду писать собой, говорит он, немного про медитацию, немного про то, что делаю каждый день.

Я ревную. В моем вордовском файле уже 15 страниц чего-то, что, как я думаю, также принадлежит снам, медитации, мне. Он знает, что я пишу, и теперь о том же самом пишет он. Будто я не смогла собрать собой сильного автора, как любовник не смог собрать собой лучшего любовника, и теперь тема, любовница, притягивает к себе других, чтобы быть удовлетворенной, реализованной.

Я вижу Квадрат, говорю я ему, чтобы отвлечь от размышлений, но он лишь удивленно поднимает брови: Квадрат?

52 x/y

Утром первого января я читаю в фейсбуке пост поэтессы из Киева о том, что в 00:35 она спустилась с сыном и мужем в подвал и сидит там уже несколько часов. Я читаю пост девушки из Харькова, с которой, наверное, когда-то танцевала контактную импровизацию, о том, что она никогда не была такой свободной и сильной, как сейчас. Пост опубликован в три часа ночи, она не спит.

53 x/y

Преподаватель сновидений считает Квадрат выдумкой. Не в том смысле, что его нет. А в том, что он не квадратный.

54 x/y

Я просыпаюсь от жажды и лежу, собираясь с силами, чтобы встать. Инерция ночи не выпускает. Я легче и тоньше себя дневной — взамен плотным и ярким оболочкам моего я ум покрыт другим материалом, не пропускающим напряжения, приглушающим яркий свет логики. Только сухость в горле да сдавленность в груди протестуют против желания оставаться здесь вечно.

Наконец, я встаю и иду к выходу из комнаты. По дороге бросаю взгляд в зеркало и останавливаюсь. Мое изображение двигается и плывет, словно густая глазурь. Я вспоминаю легенду, прочитанную мною где-то, что в определенное рассветное время зеркала приобретают свойство портала и могут перенести человека в сонное царство. Для переходящего границу нет никакой разницы между двумя мирами. Я смотрю в зеркало, отражение улыбается мне и приглашает поменяться. Я соглашаюсь.

/*

После шумной вечеринки я выхожу на заснеженную дорогу. Дохожу до высокой горы и падаю в снег. Кристаллы льда тают вокруг моей кожи, я плыву.

/*

На автобусной остановке встречаю мальчика. Мы садимся в маршрутку и едем в аэропорт. В здании аэропорта я нахожу дорожку для плавания и ныряю с головой. Под водой я делаю глубокий вдох.

/*

Я открываю холодильник и нахожу яблоко. Решаю, что превращу его во что-то. Яблоко становится вилкой.

/*

Стена поддается не сразу. Я начинаю с мягких прикосновений, уговариваю стену: «Пусти». Пускает.

/*

A car pulls up. Из нее выходит озабоченная женщина, похожая на меня. Я понимаю, что за дерево не спрятаться, боюсь ее.

/*

Выхожу из школы и вижу мужчину с топором. «Раскольников», — спокойно думаю я. Он не субъект агрессии, но голограмма, застывшая с непроницаемым выражением на лице. Я подхожу к нему вплотную и протягиваю руку, чтобы проверить. Да, я могу пройти и сквозь него.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Продолжение в следующей части .

Photosby Nastya Oblomova .

TG channel Transcripts .