Исчезаю­щие вещи

В незапамятном 1988 году я впервые после долгих лет эмиграции попал в доматывающий свой срок Советский Союз – вначале в Москву, а затем в Запорожье, где еще жили в ту пору моя мать и брат. Выйдя наутро на улицу, я немедленно наткнулся на приятеля школьных лет и был несколько озадачен предметом, который тот держал в руках – это была небольшая стеклянная банка, в каких продавали овощные консервы, но пустая. Его пояснение опередило мою забывчивость и вопрос, который мог поставить нас в неловкое культурно-антропологическое положение: приятель, давно живший в Харькове, приехал в гости к родным, и мать отправила его в магазин за сметаной. Сметану, которая вскоре, впрочем, благополучно из продажи исчезла, продавали на развес, половником из ведра вот в такие именно банки.

Этих банок вторичного употребления была целая иерархия, и каждая имела свою функцию. В самых маленьких мы в школе и поликлиниках сдавали на анализ известно что, а другое известно что – в спичечных коробках, какие уже давным давно исчезли, то есть в фанерных с этикетками, которые можно было собирать (с новых коробков, конечно, а не использованных под анализы), и это хобби, ныне канувшее в Лету, называлось филуменизм. В большие трехлитровые, допустим из-под маринованных кабачков или березового сока, брали разливное пиво, когда оно вообще было, но можно было также в бидон. Бидон имел свою особую биографию: когда-то он служил для покупки молока (или даже керосина), потом постепенно изобрели молочные пакеты в виде тетраэдров, и бидон, у кого сохранился, отошел под пиво и квас.

Упаковки для сметаны за все годы советской власти так и не изобрели.

За растительным маслом полагалось являться с собственной бутылкой.

Если продолжить линейку сосудов, то можно вспомнить школьную чернильницу, которая хоть и называлась непроливайка, но руки, парта и одежда были почему-то постоянно в фиолетовых пятнах. Эта чернильница была орудием саботажа процесса обучения, в нее было принято ссыпать мелкий мусор, чтобы потом предъявить «мариванне» приведенное в негодность перо в надежде, что ни у кого не найдется запасного (обычно находилось — у подлизы). Особо эффективным методом считалось вбрасывание кусочка карбида, который мало что шипел и источал ацетиленовую вонь, но еще и окислял чернила до бесцветного состояния, сильно тормозя педагогический процесс.

А были еще и сосуды, подлежащие зарядке — например сифон, а впоследствии стержни для шариковых авторучек, которые было жалко выбрасывать, и этот нехитрый бизнес захлестнул всю страну как цунами: пива не было, но зато на каждом углу стояли эти шариковые киоски, превращавшие вчерашнюю авторучку в генератор клякс.

Память тоже генератор, хотя и слегка проржавевший, но если хорошо раскрутить, может выбросить на поверхность очень многое. Например нейлоновую рубашку, через которую можно было пересчитать все прыщи на спине у поющего «Летите голуби летите» впереди тебя в школьном хоре. Или плащ-болонью, эту портативную пластмассовую сауну, без которого пару лет было просто стыдно появляться на улице практически в любую погоду. И, конечно, американские джинсы, стоившие состояние — джинсы-то живы и по сей день, а вот придуманный им в ту пору заменитель, так называемые «польские джинсы» корявого покроя из простой тряпки, которые даже со ста метров трудно было принять за настоящие, единожды увидев никогда не забудешь — в этой связи вспоминается также юноша, который на заре сотовой телефонизации завел себе макет «нокии», не имея средств на настоящую, и ловко ею оперировал.

Археология, отрасль истории, предметом которой является материальная культура, по-настоящему оперилась лишь к началу XX века, а до этого была достоянием любителей вроде Шлимана, раскопавшего Трою. И она фактически перевернула все наши представления об истории. Представьте себе ученого будущих столетий, имеющего в своем распоряжении ограниченный ассортимент письменных памятников и на их основании полагающего, что Советский Союз был наглухо заперт, охранялся по периметру Джульбарсами и Карацупами и варился исключительно в собственном тоталитарном соку. Каким сюрпризом окажутся для них раскопанные лохмотья Levy-Strauss или виниловые обломки «битлов», «роллингов» и CCR. Вот только на самом деле маловероятно, что они на эти лохмотья и обломки наткнутся, и дело тут даже не в сроках разложения соответствующих материалов, а в исключительной тонкости культурных слоев. На протяжении тысячелетий материальная культура менялась сравнительно медленно, какой-нибудь чугунок или ухват в крестьянской семье служили поколениям, а когда выходили из строя, их заменяли точно такими же. Ускорение исторического процесса приводит к тому, что нынешняя утварь может промелькнуть незамеченной, как мифический двадцать пятый кадр. И даже если пытливый студент нароет в каком-нибудь кургане осколок от пресловутой банки, откуда ему знать, что именно в ней носили на анализ?

Мне возразят, что дефицита письменных источников ожидать не приходится — цифровая техника хранения информации этого не допустит, а уж в информации мы сегодня просто утопаем. Но на самом деле мы еще можем пожалеть об отказе от бумаги, лучшие сорта которой куда долговечнее цифровых носителей. Не говоря уже о том, что специалисты бьют тревогу уже сегодня, потому что для чтения некоторых цифровых архивов нужны приложения, которые давно исчезли, не говоря уже о железе для них, а те, к примеру, которые были записаны на 30-сантиметровых лазерных дисках, наделавших шума в начале 80-х прошлого века, читать сегодня просто нечем.

А если вернуться к нашей прижизненной археологии, то я не перечислил и сотой доли исчезнувшего или исчезающего у нас на глазах.

Из собственного опыта я знаю, сколько усилий надо положить на то, чтобы объяснить американским студентам, изучающим Булгакова, систему пользования коммунальной кухней и все эти примусы, керосинки и керогазы, вокруг которых вращался тогдашний быт.

Но самой наглядной иллюстрацией будет, наверное, электроника. Поколение моих родителей выросло под звуки радиолы, комбинации громоздкого лампового радиоприемника с проигрывателем даже не виниловых, а шеллаковых грампластинок на 78 оборотов в минуту. Многие ли из тех, кто слышит сегодня песню Окуджавы «Во дворе, где каждый вечер все играла радиола», понимают, что речь идет о типичном народном увеселении, когда этот агрегат выносили во двор с удлинняющим шнуром (никаких батарей в те времена) и допоздна танцевали с выпивкой? Моя собственная юность протекала уже под знаком магнитофона, служившего орудием как увеселения, так и самиздата — именно на магнитофонной пленке до нас доходили в полузатертых аналоговых копиях Окуджава, Высоцкий и Галич, пленка нещадно рвалась, ее надо было склеивать ацетоном. А потом на смену катушечным магнитофонам пришли кассетные, и пленка рвалась уже бесповоротно. А потом магнитофоны канули в вечность.

Если кому-то кажется, что я здесь обличаю зверства советской власти, то напрасно, на продвинутом Западе дело обстояло точно так же и даже в каком-то смысле еще хуже, поскольку технология развивалась быстрее, и соответственно быстрее менялся привязанный к ней быт. В США, когда я сюда прибыл в середине 70-х, уже отходили в прошлое летние кинотеатры drive-in, куда молодежь приезжала на автомобилях — примерно затем же, зачем и мы ходили в свои летние кинотеатры, вот только в изолированном автомобильном салоне простора для разных вольностей было побольше. Постепенно все воткнули себе в уши наушники — вначале это были все те же кассетные магнитофоны, «уокманы», переименованные в России в «плейеры», затем портативные CD-плейеры, а теперь уже вездесущие айподы. Компьютерная революция тоже шла волнами: на смену громоздким ящикам пришли плоские экраны, потом все пересели за ноутбуки, а теперешнее увлечение планшетами постепенно сводит и их на нет.

Это все, конечно, лишь внешние атрибуты, за каждым из них в считанные годы их доминирования скрывается целая особая культура — как правило подростковая, потому что большинству взрослых, озабоченные пропитанием, за этим прогрессом просто не угнаться. Сегодняшняя связана в основном со смартфонами и фейсбуком, ее хроникеры редко успевают писать книги и пишут в основном в журналах, которые тоже достаточно мимолетны, а позавчерашняя уже крепко забыта: кто сейчас помнит ожесточенные споры в группах usenet?

Все эти рассуждения могут показаться достаточно тривиальными и поверхностными, но исчезнувшие вещи — это детали, без которых наша прошлая жизнь может оказаться неузнаваемой, а все книги по истории — бьющими мимо цели. Даже фильмы, которые снимают американцы о сегодняшних русских (и наоборот) нередко вызывают ехидный хохот. Или представим себе, что о нас снимут киноэпопею через двести лет, и все там будут ходить в шляпах пирожком или напротив, без штанов. Уже стало расхожим местом упоминание, что взмах крыльев бабочки может вызвать ураган, но ураган все видят и помнят, а вот бабочек редко кто замечает.