Автор на распутье

Известный литературный персонаж однажды размечтался: «Собрать бы книги все да сжечь». В этой короткой реплике, если кто не заметил, заключен парадокс, хотя он не обязательно был намеренно задуман автором. Персонаж, о котором идет речь, знаком нам в основном именно из книги, включенной в школьную программу, «Горе от ума» на сцене видело наверняка меньшинство из тех, кому известно имя Фамусова, и наверняка уже после прочтения. В парадоксе есть даже вероятный цокольный этаж: сама фамилия персонажа произведена, по-видимому, от латинского слова fama — слух, слава, пресловутость.

Писатель пишет книгу ради славы, хотя бы самой скромной. Не скажу, чтобы деньги совсем не входили в расчет, но зарабатывающих на обеспеченную жизнь в этом бизнесе не так много, а по-настоящему разбогатевших вообще единицы. Но писателей становится все больше, и индивидуальная доля общего пирога славы, который приходится на единицу бизнеса, сокращается. Тому, кто сам принадлежит к пишущему сословию и постоянно имеет дело с издательствами, контрактами, редакторами и собратьями по перу, сегодня не так уж просто вспомнить, что большинство жителей планеты не только не пишет книг, но и не читает их — не буду отягощать аудиторию статистикой, которой в интернете достаточно, но данные по России с ее близкой к поголовной грамотностью особых надежд не внушают. Предпринятый Гутенбергом переворот эмансипировал в свое время не только читателя, но и писателя, получившего доступ к огромной, а в некоторых ситуациях и подневольной читательской массе.

Доживи Фамусов до наших дней, его ожидал бы сюрприз — хорошая новость и плохая. Хорошая с этой точки зрения заключается в том, что продажи книгопечатной продукции в США, лидера в этой области производства, достигли пика в 2005 году и с тех пор неуклонно снижаются.

А вот плохая — в том, что у бумаги появился несгораемый соперник, электронная книга, рынок которой наглядно расширяется.

Тут даже к статистике прибегать незачем: в ньюйоркском сабвее все чаще можно увидеть человека с электронной читалкой в руках, как правило это Kindle или Nook, и демография этой аудитории уже довольно пестрая, то есть речь идет не о тех, кого в бизнесе называют early adopters — первые ласточки или вроде того. Можно ли говорить в этой связи о революции, сравнимой с гутенберговской, то есть о новом стремительном расширении выбора и доступа? Я бы не торопился с выводом, поскольку речь, конечно же, идет о ранней стадии внедрения.

Впрочем, к этой оценке еще будет повод вернуться, а пока — назад к Фамусову, у которого вдруг появился неожиданный единомышленник, нынешний главный редактор New York Times Билл Келлер (в сентябре его сменит в этой должности Джилл Абрамсон), хотя название его эссе, «Давайте запретим все книги или хотя бы прекратим их писать», явная шутка, в отличие от фамусовского crie de coeur. Келлер жалуется, что к нему постоянно приходят сотрудники с просьбой о длительном отпуске для написания книги. Он питает надежду, что невзгоды писательского бизнеса обернутся выгодой для его газеты и она сможет, наконец, работать с полностью укомплектованным штатом. Не то чтобы он, сам не слишком стремящийся на это поприще, завидовал литературным успехам подчиненных — Келлер обращает внимание на то, что в конечном счете значительная часть тиража попадает в резко уцененном виде в пункты по продаже книжных остатков. Он умалчивает о том, что хронически непродаваемое просто идет под нож — практика, совершенно неизвестная догутенберговской эпохе.

Теперь этой практике приходит конец, потому что у электронных тиражей лишних экземпляров не бывает. Напротив, тут возможны сверхсметные экземпляры. Как правило, электронные книги продаются с замком DRM, препятствующим их чтению на чужих читающих устройствах, но как всегда к замку уже подобраны ключи, и обладатель Kindle'а может скачать из интернета программу, которая позволит ему поделиться добычей с друзьями, знакомыми, а то и просто с широкой аудиторией. В этом как раз нет большого отличия от предыдущей практики, именно так мы обращаемся с бумажной книгой. И какие бы новые замки не изобретали издатели, пытливый ум всегда подберет новую отмычку.

Масштабы революции проступают пока лишь контурно, но совершенно очевидно, что старческая ностальгия по осязаемости и обоняемости — далеко не самое серьезное возражение и проблема. Соединенные Штаты могут по праву гордиться замечательным институтом, сетью публичных библиотек, основанной в начале прошлого века известным сталелитейным магнатом и филантропом Эндрю Карнеги. Фактически этот массовый вид доступа к печатному слову был изобретен именно здесь, и люди моего поколения навсегда запомнили благоговейную атмосферу этих книжных святилищ — не обязательно американских, мои наиболее яркие личные воспоминания связаны с курилкой московской Исторической библиотеки, где люди вполголоса обменивались далеко не самыми ортодоксальными идеями, а стукачи без труда перевыполняли дневную норму.

Похоже, что этот институт впадает в кризис, и совсем не ясно, как он сможет выжить в новых условиях. Уже несколько лет первое, что видит посетитель при входе в «районную» библиотеку в США — это не каталоги с карточками, которые, впрочем, отмерли уже давно, и не журнальные стенды, а ряды компьютерных мониторов для публичного пользования, но публика употребляет их не обязательно в целях расширения кругозора, а в первую очередь для контакта с товарищами по Facebook'у, хотя и эту функцию постепенно перенимает смартфон. Карнеги, надо полагать, мечтал совсем не об этом.

Что же касается главной задачи библиотек, выдачи взаймы книг, то не очень легко себе представить, как они будут обходиться с электронными вариантами. Даже если закрыть глаза на возможность взлома и фактического присвоения продукта, как быть с тем обстоятельством, что отданное взаймы тем не менее остается у отдавшего и может таким образом циркулировать во множестве экземпляров, тогда как самой библиотеке продали всего один? Сомнительно, чтобы издатели смирились с такой практикой, наверняка над вопросом уже трудятся бригады юристов.

Впрочем, кто такие сами эти издатели, и в чем их дальнейшая роль? Электронная публикация требует минимальных затрат и в посреднике не нуждается, а для рекламы вполне сгодятся форумы сетевого магазина Amazon, распространяющего эти публикации, плюс тот же Facebook или Youtube. И что прикажете делать рецензенту, если его профессия вообще уцелеет? До сих пор считалось, что книга, опубликованная автором на собственные средства, рецензированию не подлежит, поскольку не прошла предварительный качественный контроль у издателя. Но как быть в мире, где этот самиздат того и гляди одержит победу?

Переход литературы на виртуальные рельсы не оставляет незатронутой и повседневную жизнь. Мы привыкли отличать дом, где стены уставлены книжными шкафами, от такого, где на полке от силы «Гарри Поттер» и пара отраслевых журналов. Kindle стирает это отличие, у людей пропадают важные пароли взаимного опознания, а в Facebook'е эта черта интерьера не воспроизводится. Реальность меняется и за пределами дома: еще недавно для меня в числе достопримечательностей Нью-Йорка был подсмотренный у прохожего или у пассажира в метро том поэм Гомера в оригинале или собрание стихотворений Сильвии Платт.

Сегодня один Kindle похоже на другой как две капли воды, или это такой же анонимный Nook.

Все это уже практически неизбежно, но мы еще не очень понимаем, насколько затронута сама суть книги, ее квинтэссенция за вычетом бумаги и переплета, а также ассортимент, к которому мы привыкли. Amazon, пионер цифровой революции в книгоиздательстве, изначально сделал упор на широте выбора, но его конкуренты по этой дороге пока не пошли: Apple и Sony поставляют преимущественно «облегченный» продукт, пляжное чтиво. Кроме того, специфика носителя расшатывает границы жанра: еще недавно, отправляясь на пляж, мы брали с собой одну книгу, тогда как сегодня легко унесем две-три сотни с неизбежным перескакиванием из одной в другую — опыт, знакомый любому обладателю электронной читалки.

Значит ли это, что меняется не только форма нашего чтения, но и его содержание, на что жалуются сегодня как приверженцы традиции, так и следопыты интернета: что границы нашего вниманию сужаются, что количество одерживает верх над объемом, а поверхностность — над глубиной? У нас не такой уж большой опыт в этой области медийных революций, но можно вспомнить, каким образом технологический процесс влиял на материал. В частности, детищем Гутенберга стал автор массового литературного продукта, предмет частых нареканий (в т. ч. и со стороны Билла Келлера), но однако это и Толстой, и Мелвилл. А самые раздраженные жалобы вызывал в свое время читатель газет, этот новоявленный арбитр вкусов, выскочка, не обремененный оксфордским и гейдельбергским образованием. Сегодня жалуются в основном на то, что газетная аудитория редеет, уступая место читателям — и писателям — смс и Twitter'а.

В связи с чем есть, с одной стороны, серьезные сомнения в том, что штат New York Times когда-нибудь вернется к своему проектному расписанию, а с другой — надежда, что Twitter и Google цивилизацию не погубят.