Poland

With this publication we continue the series of materials, which are individual articles from the collection “The Great Revival: What the Victory of Capitalism over Communism Taught Us,” prepared by A. Oslund and S. Dyankov based on the materials of the conference held on their initiative in Budapest in May 2014. The collection has already been published in English, and the entire collection will be published in Russian later this year.

(Previous materials in the series: Simeon Dyankov, Anders Aslund. "The Great Revival" ; Kakha Bendukidze, Mikheil Saakashvili. “The Great Revival: Georgia” ; Charles Wiplosh "Twenty-five years later")

Until the summer of 1989, I did not plan a political career. But the historical changes taking place in Poland made me change my mind, and I went into politics, or rather, into the public service, working there from 1989 to the beginning of 2007 with short “vacations” in 1992–1995. Throughout my career I have held the following positions:

• Deputy Prime Minister and Minister of Finance (September 1989 - December 1991);
• Chairman of the Freedom Union, the largest pro-free market party in Poland (April 1995 - December 2000);
• Member of the Polish Parliament (September 1997 - December 2000);
• Deputy Prime Minister and Minister of Finance (October 1997 - December 2000);
• Chairman of the National Bank of Poland (January 2001 - January 2007).

In this chapter, I describe my activities as Minister of Finance, responsible for fiscal policy, and Deputy Prime Minister, responsible for the overall coordination of economic reforms. I devote a lot of attention to this first, “romantic” period of reform, during which Poland was the first post-socialist country to launch and implement a radical stabilization program—this period is also called the era of “emergency measures.”

I also talk about another stage of stabilization and accelerated reforms in Poland - from October 1997 to the end of May 2000, when I again served as Deputy Prime Minister and Minister of Finance, while at the same time being Chairman of the Union of Freedom. These reforms took place under completely different conditions - in a “normal” political situation. Less is known about this second period than about the first, but in many respects it is more interesting, presenting a number of striking contrasts with the first stage.

Across both periods, I consider three interrelated themes: the content of policy, the managerial aspects of its launch and implementation, and the political economy of stabilization and reform. I strive to be as honest as possible in identifying any errors in the policy decisions for which I have been responsible. By errors I mean deviations in the negative direction from some empirically possible model. They can arise when planning reforms or during their implementation and consist of taking the wrong measures and not taking the right measures (errors of commission and errors of omission).

My intellectual evolution

Until the late spring of 1989, I was confident that the Soviet Union would exist for the rest of my life, which meant that Poland’s institutional system would retain its basic features, such as a one-party government and the subordinate position of the private sector in the economy. The vast majority of the Polish people lived with the same expectations. However, as a young economist in the 1970s, I believed that it was possible to significantly improve the efficiency of the economy through reforms that, perforce, did not undermine the foundations of the system. From the fact that the political system in the country as a whole was unshakable, it logically inevitably followed that reforms could only be achieved by convincing the party leadership. And as a member of the Polish United Workers' Party (PUWP), I felt morally obligated to do just that.

In 1978, Józef Sołdaczuk, head of the Institute of International Economics at the Main School of Planning and Statistics (CSPS; since 1990 Warsaw School of Economics, WSE), where I worked, asked me to help him create an economic policy unit at the central party institute. Its name—the Institute of Marxism-Leninism—depressed me greatly. However, what we did had nothing to do with Marxist ideology; we warned that Poland was heading towards a severe economic crisis, caused both by the organic inefficiency of its socialist economy and by its accumulated foreign debt, and called for radical changes in economic policy.

At that time, I gathered at our School an informal group of young economists from various organizations in order to rough out a program for a more effective economic system that took into account geopolitical circumstances and, thus, had at least a minimal chance of implementation. The group met once a week. I wanted to be sure that we did not miss a detailed analysis of any of the important sectors of the system: business, financial, foreign trade, local government, etc. In our discussions, a model of a market economy based on self-governing labor collectives was born. This model went further than the Yugoslav system, providing for the rejection of the nomenklatura mechanism - the right of the party to appoint directors or interfere in the management of enterprises. In this respect, our development violated the basic premise of geopolitical realism.

The proposed reforms were presented to the public in September 1980, immediately after the emergence of Solidarity. The new situation created a wide demand for “public” (i.e., unofficial) reform projects, but by this time we alone had been systematically working on such a project for more than two years. As a result, the media began to talk about the “Balcerowicz team”, and our economic program received widespread support from Solidarity.

The enthusiasm generated by Solidarity ended with the imposition of martial law on December 13, 1981. The day before, I left for Brussels for an international conference. The next morning on TV I saw tanks on the streets of Warsaw. Without the slightest hesitation, I returned to Poland. Immediately upon my return, I handed over—with great relief—my party card. In the era of Solidarity, many have already done this, but before it seemed to me that joining this outcome would not be very worthy.

Meetings of our group continued into the 1980s. By this time we were no longer concerned with political realism and were discussing fundamental topics such as liberalization, privatization, capital markets and the foreign trade regime. We devoted less time to the tax system and the topic of the welfare state. Our discussions were an interesting hobby, but we didn't see any light at the end of the tunnel. However, chance decreed that a significant part of our work in the second half of 1989 was practically in demand. Therefore, the main lesson is that you need to prepare for the emergence of a window of opportunity, even if this preparation seems like a useless distraction for now.

In addition to our seminar classes, my own research also changed my views on which economic system is correct and how to move to it from a socialist economy:

• I graduated from the Faculty of International Trade of the Main School of Planning and Statistics - perhaps the most liberal of the economics departments in the socialist countries. Textbooks and lectures on international economics warned us about the dangers of import substitution and told us about the virtues of an open economy. I have internalized these views well.
• My doctoral dissertation, which I defended in 1975, was based on a study of the vast Western literature on technological progress. I also read works on this topic published in socialist countries. From reading this literature, I drew certain conclusions: technological progress is extremely important for economic development, it requires free entry into the market and competition, and a socialist economy by its very nature cannot meet these institutional conditions. I developed these ideas further in the late 1970s and 1980s - and all the while my conviction grew that the Soviet economic system, even reformed in the Hungarian style, was anti-innovation (Balcerowicz 1995, 59–83) [1] .
• In the early 1980s I studied debates about the effectiveness of socialism (the "calculation argument" debate). I was amazed at the naivety of the “socialist side” represented by Oskar Lange and a number of others, and the common sense of the representatives of the anti-socialist camp, on whose side were Ludwig von Mises and Friedrich Hayek (Balcerowicz 1995, 35–50). I fully agreed with von Mises's ironic prediction: effective reform of socialism means a return to capitalism.
• During the same 1980s, I became very interested in the topic of the “economic miracle,” especially in South Korea and Taiwan, and studied the relevant literature. The popular view is that a special kind of government intervention was behind the incredible success of catch-up economic development in these (and other) countries. I came to the conclusion, however, that the real reason was the unusual coincidence of a number of preconditions for growth - such as the prevalence of private property, high levels of savings and investment, low fiscal burden, export orientation. From an empirical standpoint, I have always been skeptical of intrusive government intervention.
• The study of the Asian "economic miracle" along with the socialist economies led me - even before I read Hayek - to strong convictions of the Hayekian type: in the healthy foundations of capitalism and in the beneficence of the associated equality of enterprises and individuals. This position later became for me one of the most important principles of economic policy.
• I also devoted a lot of time to studying the economic reforms within the socialist system, which, without exception, failed. For the most part, they were short-lived and improved economic performance little, if at all. I came to the conclusion that the socialist system was designed according to a certain logic. It was based on target indicators, planning, administrative pricing, all this required the monopoly of management structures, and the condition for the functioning of these structures was the concentration of most of the property in the hands of the state. To break this logic, reforms had to reach a significant critical mass: the remnants of central planning had to be eliminated, domestic monopolies had to be destroyed, free enterprise had to be introduced, and prices and foreign trade had to be liberalized (Balcerowicz 1995, 51–58).
• I studied the 1948 reforms carried out by Ludwig Erhard in West Germany; I spent the autumn of 1988 there. Erhard's policy was broad liberalization of the economy and radical stabilization through monetary reform. I noted to myself that reforms after socialism should be even more comprehensive. Liberalization and financial stabilization must be complemented by deep institutional changes (in particular, the privatization of state-owned enterprises and the creation of a stock exchange). The reason is that in Germany the war economy only suspended the normal course of capitalist development, while socialism implied the destruction of its very institutions.
• My research in the 1980s also addressed stabilization problems in countries with large budget deficits and high inflation, especially in Latin America. Unsurprisingly, my conclusion was that such situations require swift and decisive action on the tax and monetary fronts. I believed that macroeconomic stabilization in socialist economies should include strict wage controls to help break the wage-price spiral. This is one of the measures that became part of the Polish stabilization of 1990–1991.
• During the late 1970s and into the 1980s, I thought a lot about the reasons for the massive increase in deficits. Unlike Janos Kornai (1980), I ultimately concluded that it is not caused by soft budget constraints, but by the inflexibility of a controlled economy. Significant liberalization is both necessary and sufficient to eliminate the deficit (and make the economy more efficient). It is true that Kornai's soft budget constraints cause open inflation and contribute to economic inefficiency. But I believed that the reasons lay deeper, and above all - in the comprehensive (detailed) political control over the economy through the predominance of state ownership. And in order to get rid of soft budget constraints, it was therefore necessary to change this state of affairs.

In the spring of 1989, I wrote an article about the economic policy measures Poland needed. These measures provided for rapid and broad liberalization, convertibility of the zloty, and strict and as fast as possible macroeconomic stabilization [2] . I had no idea that in a few months I would become responsible for the stabilization of Poland and the program of change.

* * *

In February and March 1989, a Round Table was held - negotiations between Solidarity and the authorities. It ended with a historic agreement signed on April 5 and approved by parliament a few days later. The agreement provided for the legalization of Solidarity and other associations and semi-free elections. The economic results of the negotiations were controversial. The private sector was to receive the same rights as the public sector, but there was no talk of privatization of state-owned enterprises or other deep institutional reforms. Solidarity secured generous wage adjustments of up to 80 percent of the previous quarter's price increases and presented the agreement as a major victory. The most powerful lobbying groups—miners, railroad workers, farmers—conducted separate negotiations and reached various agreements of their own. In all this, there was a lack of overall coordination of economic demands on the part of Solidarity and the trade union (“trade unionist”) origin of its economic experts; Moreover, Solidarity proceeded from the fact that fulfilling economic promises was the business of the ruling party [3] .

The agreements reached during the round table were a historical and political breakthrough, but their impact on the economy was questionable. Inflation was accelerating, and wage concessions only added fuel to the fire. They were subsequently revised. The privileges granted to strong and well-organized groups fueled discontent and escalated the situation, making it difficult to take radical measures. Later, political groups and leaders who did not participate in the Round Table were the most vocal in their populist criticism of the economic program launched in the early 1990s.

The elections of June 4, 1989 brought an unexpectedly large-scale victory to Solidarity, led by Lech Walesa. All summer the ruling party tried unsuccessfully to form a government. After two months of hesitation, Solidarity decided to take responsibility for its formation. One of its most influential advisers, Tadeusz Mazowiecki, was nominated for the post of prime minister on August 24. He assembled a coalition that included Solidarity and two parties - former satellites of the PUWP, and the PUWP itself was represented in the new cabinet by two ministers (defense and international affairs). Poland's first post-communist government after World War II was thus a broad coalition, albeit with a clear predominance of Solidarity.

Radical stabilization and reforms

during emergency measures

At the end of August, the Prime Minister invited me to become the new Ludwig Erhard. But, as already mentioned, I studied Erhard’s reforms - and understood that the tasks facing Poland were much more complex and comprehensive. So at first I refused - but in the end I agreed. My final decision had several reasons. First, I saw that, as it happened, I had already done most of the necessary preparatory work. Secondly, I knew that I could rely on people with whom I had already worked for several years on the same team; if they had not existed, I would not have accepted Mazowiecki's offer. Thirdly, I firmly stated that I was only interested in a strict stabilization policy and radical reforms, and received the support of the Prime Minister. Finally, fourthly, I asked for the chairmanship of the Economic Committee under the Council of Ministers in order to be able to coordinate economic measures coming from all ministries. The Prime Minister accepted this and agreed to take my opinion into special account when choosing the heads of economic ministries. As a result, most of the appointments took place on my recommendation, and I did not object to the rest.

I was aware that I was taking a big risk. I knew that Poland's economy was in critical condition. I had a general idea of ​​the necessary strategy, but was completely ignorant of many important details. In addition, I have never led anything larger than a seminar, I have never tested myself under severe pressure, or made risky decisions under very tight deadlines. My research experience has taught me that the honeymoon between radical reformers and society does not last long, and the success of reformers depends on their ability to withstand growing criticism and protest. I did not intend to become a professional politician, but the success of this work, which, in my deep conviction, was to become historic for Poland, was extremely important to me. I was a typical technocrat in politics who found himself in a position of responsibility (Williamson 1994).

Formulating the main goals of the economic program was not difficult for me. The short-term goal was to eliminate catastrophic imbalances in the economy and the resulting hyperinflation. The long-term goal was to catch up with the West. The first goal was to be achieved, first of all, through a rapid and decisive tightening of tax and monetary policies, and the second - through a comprehensive transformation, including both broad liberalization (including the transition to a convertible currency) and deep institutional changes (privatization of state-owned enterprises, the creation of a stock exchange, administrative reform, etc.). Liberalization was also required to combat the impressive deficit.

To develop and analyze the measures taken, I used a simple analytical framework consisting of four variables:

• initial conditions that need to be diagnosed
• external influence factors that need to be predicted
• desired state (the system that needs to be achieved in the end)
• measures, the introduction and maintenance of which leads from (1) under the influence of (2) to the achievement of (3)

Regarding the initial conditions in 1989, the structural shortcomings of the Polish economy were common to all socialist countries: low and further declining efficiency and, accordingly, a backward economic structure. Moreover, the country was the first in the Soviet bloc to experience extremes of economic imbalance and find itself on the verge of hyperinflation. This is especially evident in comparison with Czechoslovakia and Hungary. In addition, Poland, along with Bulgaria and Hungary, but unlike Czechoslovakia and Romania, had to deal with a large public debt. In practical application, these differences meant that the economic team had to focus most of its attention on problems rather than on institutional reforms.

The initial conditions in Poland turned out to be even more difficult than I expected. On the third day of work, I discovered that the previous government had spent the considerable hard currency savings that people had deposited in government banks (of course, I had to keep this discovery to myself; a sudden increase in exports in 1990 allowed this debt to be repaid). It also turned out that there is another component of domestic debt, formed due to the fact that people paid for the purchase of cars and apartments, but have not yet received them.

Factors of external influence, as it turned out, were impossible to predict. In 1991, they took the form of severe shocks as a result of the Gulf War and the subsequent rise in oil prices.

I didn’t see any difficulty in determining the desired state of the system. In the macroeconomic aspect, we needed low inflation and a well-balanced budget. After being influenced by Keynesianism in the early 1970s, I never believed in the benefits of fiscal stimulus: I was committed to long-term growth and, therefore, to a supply-side rather than a demand-side approach to reform. The entire transformation of the economy after socialism was a supply-side reform (which is why traditional Western macroeconomics, working primarily on the demand side, was inadequately equipped for post-socialist reforms).

In 1989, it was not difficult for me to determine what kind of institutional economic system we were striving for: it had to be a system capable of ensuring rapid and sustainable catch-up development. Based on the experience of my past research, I was quite confident in the main features of such a guideline for reform: the predominance of private property, intense competition, openness to external relations, rules common to all, macroeconomic stability. From this it is not difficult to deduce the main directions of the necessary reforms, especially mass privatization and liberalization of the economy.

Beginning in 1991, however, I gradually came to realize that there were gaps in my understanding of the target system. I didn't know enough about the welfare state, especially pensions. Because of this gap, perhaps more serious social spending reform was not among the reforms launched in December 1989, and worse, our team of economists did not prevent the passage of fiscally destructive Labor Department proposals. I also didn't know enough about the tax system. This second gap explains why, in 1990, our team accepted the International Monetary Fund's proposal for a traditional progressive income tax with three tiers of rates—a measure that did not prove particularly successful.

Serious analytical and practical difficulties arose in connection with some aspects of optimal transition policy, that is, a set of measures capable of moving the economy from extremely unfavorable initial conditions to the desired target system. Here it is worth separating the general strategy (the content and time plan of the entire set of measures) and the details of individual transition programs.

I have always believed that the popular opposition between shock therapy and gradualism, the strategy of gradual change, is a pseudoscientific absurdity that interferes with clear thinking and is better suited for anti-reform propaganda. The very expression “shock therapy” frightens the average person and, in fact, was often used for this reason. At the same time, the concept of gradualism is hopelessly blurred. The choice between shock therapy and gradualism does not take into account the most important problems associated with determining economic strategy after the collapse of socialism. For this reason, from the very beginning I used a different conceptual apparatus [4] .

First, I distinguished between two areas of reform measures: macrostabilization and institutional transformation, dividing the latter into liberalization (that is, expanding the scope of economic freedom) and deeper institutional changes, such as the privatization of state-owned enterprises, the creation of an independent central bank, and the transformation of public administration.

Second, I find that the pace at which reform programs can be implemented varies: macrostabilization and liberalization can bear fruit much more quickly than most institutional changes. Reform strategies vary depending on when they are initiated, their intended scale, and the speed with which they are implemented. Within this set of distinctions, I have defined a radical strategy as a set of macrostabilization, liberalization, and institutional transformation measures launched at the same time, large in scale, and carried out as quickly as possible. Less radical approaches may involve sequential action—for example, macrostabilization first and then institutional transformation (and vice versa)—or smaller scope—for example, partial price liberalization—or slower implementation, as in case-by-case privatization.

Based on my previous studies of various reforms, as well as my understanding of how critical the situation was in Poland in 1989, I was deeply convinced that only a radical strategy could lead to success, albeit with significant risks, since the road map before the country was full of blank spots. But it was clear to me that a risky strategy was preferable to a hopeless one. It was this thought, based on mature reasoning rather than emotional impulse, that gave me the psychological charge to pursue radical reforms with the utmost urgency.

A number of economic considerations led to a radical approach: the experience of previous reforms, the impossibility of carrying out effective liberalization piecemeal, the significant degree of interconnection between liberalization and macrostabilization, and, finally, the absolute obviousness that hyperinflation requires rapid and decisive stabilization policies (see Balcerowicz 1995). This alone was enough for me to insist on a radical strategy.

But non-economic considerations also spoke in favor of this approach. First, it was clear that the political breakthrough in Poland only briefly opened a window of opportunity for “a policy of emergency measures, allowing difficult reforms to be passed through more easily than in normal times” (Balcerowicz 1995, 202–31). Pursuing a radical economic strategy would be the best way to use this gift of history. Secondly, people are often reluctant to change their behavior if they see radical changes in the environment in which they live and think that these changes are irreversible. I never believed that it was possible to program people's minds seriously and for a long time, but I was convinced that radical reforms that significantly changed the set of human motivations and incentives could cause critical changes in mass behavior.

A number of more specific issues gave rise to controversy and doubt. I considered the privatization of the economy (that is, increasing the share of the private sector) as a fundamental and absolutely necessary reform - both from a general economic and practical point of view. And rapid “transitional” privatization—that is, the privatization of state-owned enterprises inherited from the previous system—was a necessary component. I was convinced from the very beginning: in order to speed up this process, we need to go beyond the privatization methods familiar to Western countries. So, already since 1989, our team of economists has been engaged in intensive discussions about which methods of privatization - traditional or non-traditional - are more important, which methods should be used, and whether privatization should be preceded by mass corporatization of state-owned enterprises, replacing the labor council with a supervisory board, the composition of which is determined by the state. I rejected the latter measure, fearing that it would lead to increased government control over the economy and would likely increase barriers to privatization.

Being a supporter of the fastest possible privatization, I at the same time understood that the radical path of reforms that we chose, with the simultaneous beginning of macro-stabilization, liberalization and institutional transformation, implied stabilization processes in a predominantly socialist economy: after all, privatization in any case takes more time than macro-stabilization and liberalization.

We have never seriously considered the possibility of sequential reforms (first privatization, then stabilization) instead of simultaneous ones. We believed that this was a dead end, since the chaos of hyperinflation would put an end to the entire program. And I continue to think so because, due to early hyperinflation, we had to quickly introduce a tough stabilization program. Taking into account that state-owned enterprises, in the absence of private, profit-oriented owners, could not resist demands for higher wages, we introduced strict measures to regulate them through tax mechanisms. And yet I was not entirely clear about how a state-dominated economy, especially on the supply side, might respond to a radical economic program. We did not rule out mass bankruptcy of state-owned enterprises in 1990; however, this never happened.

I viewed the unification of the exchange rate and the introduction of currency convertibility for current account transactions as an extremely important part of the reform package. The exchange rate set at the beginning of 1990 was supposed to serve as a nominal anchor for stabilization policy and therefore remain unchanged for some time. However, it was extremely difficult to determine the level of the exchange rate and the duration of its retention. The Ministry of International Trade insisted on a figure of 12,000 zlotys per dollar, saying that even at this level Polish exports to the West would suffer. However, we, together with the National Bank of Poland, decided on an exchange rate of 9,500 zlotys per dollar. Foreign exchange earnings from exports rose significantly more than expected in 1990, so that our initial exchange rate level was maintained until May 1991, much longer than we expected.

Around mid-1990, we realized that the already deployed program of action was limiting the free development of the economy to a greater extent than we had in mind. Our team of economists has had a lot of discussions about the appropriate measures to take in this situation. Most of my advisers, including Stanislaw Gomulka, on whom I relied heavily (and still do), suggested some relaxation in monetary and fiscal policy. Both were accepted. Later, when inflation picked up in the fall after a rapid decline in the first half of 1990, monetary policy was tightened again, despite the upcoming presidential elections.

A review of the results of the economic program carried out in Poland in 1990–1991 is beyond the scope of this chapter. I note, however, that my 1993 comparative analysis emphasized that Poland's “transitional recession” was the mildest among post-communist economies, and its stabilizing effects were relatively good (Balcerowicz 1995, 224–31). Radical stabilization and liberalization stimulated economic recovery and the transition to the dominance of private property. I believe that this conclusion, along with other conclusions of that time, has stood the test of time [5] .

As I had hoped, the radical program helped quickly recover from massive deficits and reduce inflation. However, the correctional rise in prices in January was stronger than predicted, and the statistics of the decline in GDP throughout 1990 were also sharper than forecast. These findings fueled early criticisms of our program. A little later, however, I realized that the official statistics exaggerated the decline in GDP because they largely ignored data from the growing private sector.

On the political front, we were experiencing a phase of “politics of emergency measures.” At the end of December 1989, by an overwhelming majority, including representatives of the reformed Communist Party, parliament passed a package of basic reforms. Extra-parliamentary protests throughout 1990 were sporadic, coming mainly from farmer lobbies. Nevertheless, in the presidential race in the second half of 1990, Prime Minister Tadeusz Mazowiecki unexpectedly took third place behind Stanislaw Tyminski, who positioned himself as a successful businessman from Canada and built a campaign on mournful criticism of our economic program, and Lech Walesa, who won the election and became president. Mazowiecki resigned and Jan Krzysztof Bielecki was appointed prime minister. Throughout 1991, while he maintained a liberal orientation, my relationship with him was harmonious.

1991 turned out to be much more difficult than 1990, for reasons both economic and political. In the economy, those positive changes that could have appeared quickly revealed themselves already in 1990. However, the economic response from the supply side was noticeably delayed, even though the private sector continued to grow exponentially. GDP growth was noticeably lower than expected during budget planning because external shocks (rising oil prices and falling trade with post-communist countries) were stronger than expected. On top of this, serious mistakes were made in pension legislation in 1990, which led to a sharp surge in pension costs. Taken together, these circumstances forced a revision of the budget: 80 percent of the missing funds were compensated by cutting spending, 20 percent by increasing the budget deficit. I was unpleasantly surprised by this turn of events.

Against the backdrop of all this, in the second half of 1991, another parliamentary election campaign was in full swing. Of the more than 60 participating parties, the majority were critical of our economic program, condemning what they called excessive “monetarism” and the “Balcerowicz plan” in general and speculating on economic problems. The new parliament included 28 parties, 6-8 of them were supposed to form a government. I left government office on December 18, 1991, very tired and with absolutely no intention of ever returning. I remained convinced that any strategy other than radical would be a terrible mistake, but I had doubts about the economic response to supply-side reforms. Soon, however, good news appeared: GDP began to grow again.

A period of radical reform: looking back

Оглядываясь на период с сентября 1989 года по конец декабря 1991 года, я думаю, что выбор радикальной стратегии был верным. Это утверждение основано на изученной мной эмпирической литературе по постсоциалистическим экономикам: я не мог найти ни одного примера нерадикальной стратегии (с откладыванием реформ или стабилизации, медленными темпами макростабилизации и либерализации и т.д.), которая при тех же начальных условиях и внешних факторах принесла бы более предпочтительные результаты. В частности, претензии по поводу того, что «нельзя пренебрегать сложившимися институтами», я всегда рассматривал как показные атаки на радикальную стратегию — такие же, как противопоставление шоковой терапии и градуализма.

Особенно важными и особенно успешными шагами были либерализация и оперативная масштабная демонополизация польской экономики, существенное ужесточение бюджетных ограничений для государственных предприятий, унификация валютного курса, конвертируемость польского злотого и создание независимого центрального банка. Из мер, не входивших в пакет реформ, я бы отметил соглашение с иностранными кредиторами о двухэтапном, в 1991 и в 1994 годах, сокращении внушительного польского внешнего долга — на 50 процентов от чистой приведенной стоимости.

Осуществленные меры в некоторых важных позициях отклонялись от первоначальных планов. Отчасти это было вызвано несоответствием ряда начальных условий тому, из чего мы исходили. Все наши значительные ошибки представляли собой не столько неверные шаги, сколько упущения (errors of omission): экономическая команда, включая министерство финансов, полагалась на неудачные предложения других министерств, особенно министерства труда, ответственного за социальную политику.

Безусловно, важнейшая ошибка была связана с пенсиями. Этот наш просчет, совершенный в начале 1990 года, обернулся взрывоопасными последствиями в 1991 году и позже. В это время Польша переживала пенсионный бум в сочетании с быстрым ростом отношения средней пенсии к средней зарплате — от 43 процентов в 1989 году до 63 процентов в 1992 году (Balcerowicz 1995, 223). Социальная защищенность польских пенсионеров была, тем самым, чрезмерной. Однако распространенное мнение, подкармливаемое политиками-популистами, состояло в том, что шоковая терапия особенно сильно ударила по пенсионерам.

Среди других ошибок была поддержка предложения об особой пенсионной системе для фермеров (эта система все еще ждет реформы); кроме того, нам не удалось сдержать избыточно щедрую раздачу пособий по безработице: министерство труда распространило соответствующие льготы на выпускников средних школ и университетов, благодаря чему число официально признанных безработных значительно выросло.

Наши упущения, по всей вероятности, возникли как следствие нескольких факторов: сказались и не вполне достаточные познания нашей команды экономистов в области социальной политики, и поглощенность нашего внимания доставшимися нам от прошлого экономическими проблемами, и слабая компетентность преисполненной благими намерениями команды министерства труда.

Уже через несколько лет я пришел к мысли о том, что, скорее всего, в начале 1990-х мы могли бы прибегнуть к плоской шкале налога вместо введенного в 1992 году по предложению МВФ традиционного прогрессивного подоходного налога. Эта ошибка вытекала из недостатка знаний (я не припомню, чтобы кто-либо в Польше в 1989–1991 годах предлагал пропорциональное налогообложение). Я добивался введения плоской шкалы налога в рамках комплексной налоговой реформы 1998–2000 годов, но эта мера встретила жесткое сопротивление и не была реализована.

Темпы приватизации государственных предприятий были намного ниже, чем мне бы хотелось. Избежать промедлений было сложно из-за польского политического календаря. Всеобъемлющий закон о приватизации был разработан в феврале 1990 года, но принят парламентом только в июле из-за столкновения разных взглядов на приватизационные методы. Новый министр приватизации Вальдемар Кучиньский, близкий соратник Тадеуша Мазовецкого, занимал свой пост всего три месяца и вышел в отставку в декабре 1990 года. Его преемник Януш Левандовский [6] , вступивший в должность в начале 1991 года, пытался развивать программу массовой приватизации, но прежде чем она дошла до стадии реализации, осенью 1991 года состоялись парламентские выборы, и Левандовский потерял свое место. Затем из-за популистской политики рамки приватизации были сужены, а ее внедрение в жизнь затянулось.

Другие приватизационные процессы протекали гораздо успешнее. Малая приватизация шла ускоренными темпами. Новообразованный частный сектор рос быстро, процесс подпитывался частичной приватизацией активов (asset privatization): государственные предприятия, сталкиваясь с более жесткими условиями предпринимательской деятельности — благодаря твердым курсам макростабилизации и либерализации, — продавали или сдавали в аренду частным фирмам машины, оборудование или здания (раннее исследование см.: Rostowski 1993). В 1990 году я предпринял дополнительные меры для поддержки нового частного сектора: новые частные фирмы были освобождены от уплаты налогов, стимулировались схемы микрокредитования, кроме того, мы убедили Польско-американский фонд поддержки предпринимательства сосредоточиться на субсидировании малого и среднего бизнеса [7] .

В общем и целом я всегда считал, что эффективность польской экономики была бы еще выше, если бы приватизация государственных предприятий шла быстрее, а это требовало более раннего введения каких-то массовых приватизационных схем. Я критически относился к идее Корнаи о том, что рост нового частного сектора достаточен для приватизации социалистической экономики (Balcerowicz 1995). Несмотря на свидетельства того, что государственные предприятия в Польше существенно скорректировали свою деятельность в ответ на жесткие меры макростабилизации и либерализации (Pinto, Belka, and Krajewski 1993), я по-прежнему убежден в том, что в долгосрочной перспективе большой государственный сектор всегда будет стремиться на старые проторенные пути, отравляя экономику и политику.

Невозможно переоценить значение для реформ слаженной экономической команды с определенным и уверенным лидерством. В нашу команду входили некоторые члены старой «группы Бальцеровича» конца 1970-х и 1980-х, новые министры экономического блока и отдельные сотрудники министерства финансов, которых я знал еще в свои студенческие годы в CSPS. Еще были две группы советников: одна при моем офисе вице-премьера, другая — несколько академиков. Первая группа занималась текущими вопросами, вторая — стратегическими проблемами. Кроме того, специальная группа под умелым руководством моего бывшего ученика Ежи Козьминьского изучала политическую обстановку, общественное мнение и медиа. Мы отлично сотрудничали с Национальным банком Польши, никогда у нас не возникало никаких разногласий. Без всех этих взаимодействий — и на персональном уровне, и за счет некоторых специальных механизмов координации (Balcerowicz 1995, 340-70) — мы бы никак не могли действовать так быстро и выдержать радикальный экономический курс.

Наша команда экономистов сумела радикально изменить направление экономической политики при практически прежнем государственном аппарате. Этот опыт показал, что лидерство на командных высотах может иногда менять образ действий всей армии.

На посту министра финансов я нес ответственность за громадный аппарат налоговой службы. Я оперативно отправил в отставку всех управляющих региональными отделениями, заменив их новыми кадрами, отобранными на основе открытого конкурса. Вероятно, это помогло нам разорвать устоявшиеся связи между налоговиками и государственными предприятиями и, тем самым, строже подходить к регулирующим работу последних бюджетным ограничениям. Может быть, мы таким образом еще и снизили коррупцию, широко распространенную в налоговой сфере.

В период чрезвычайных мер, пока — вплоть до весны 1991 года — создавалась и проводилась в жизнь радикальная экономическая программа, политики и СМИ не слишком много критиковали наш курс. Однако влиятельные экономисты были настроены либо сдержанно, либо откровенно неодобрительно. С течением времени претензии и протесты политиков и групп интересов стали набирать силу, особенно в 1991 году.

Радикальная экономическая программа проводилась в жизнь на фоне трех избирательных кампаний: местных выборов весной 1990 года, президентских выборов осенью 1990 года и парламентских выборов годом позже. Громче всего протестовали против нее радикальные политические группы, не приглашенные на Круглый стол 1989 года, и наилучшим образом организованные лобби — шахтеры, железнодорожники и фермеры. Парадоксальным образом больше всего протестных акций исходило от частных фермеров, которым в последние годы социализма принадлежало в стране около 70 процентов земельных угодий. В условиях дефицитной экономики им не приходилось сталкиваться с трудностями при сбыте своей продукции, и они были чрезвычайно недовольны, когда в начале 1990 года такие трудности возникли. Кроме того, в 1989 году на фермеров неожиданно свалился значительный финансовый выигрыш, поскольку последнее коммунистическое правительство резко повысило закупочные цены на их продукцию, в то время как расходы их выросли в гораздо меньшей степени. Эти преимущества были утрачены фермерами с началом радикальной экономической реформы в 1990 году — и ее стали критиковать как жестокую или разрушительную [8] . Все это время я был сосредоточен на выработке и проведении реформ, почти не занимаясь публичным разъяснением их содержания. Я полагал, что короткий период чрезвычайных мер лучше всего использовать именно так.

Пока я не состоял на службе

Период чрезвычайных мер закончился весной 1991 года: настала пора нормальной демократической политики, подразумевавшей, в том числе, большую роль политических партий. Впрочем, нормальная политика в Польше в период 1992–1997 годов носила довольно своеобразный характер (по крайней мере, по западным стандартам). Три коалиции одна за другой управляли страной. Последняя из них, действовавшая с конца 1993 по октябрь 1997 года и включавшая в себя посткоммунистические партии, поменяла трех премьер-министров.

Я ушел со своего поста без мысли об участии в политике. Конечно, меня тревожило, что реформы в Польше не завершены и их ближайшее будущее зависит от расклада в борьбе политических партий. Но, как уже говорилось, я видел себя технократом, которого призывают к действию в период чрезвычайных мер.

В 1992–1994 годы меня занимали другие дела. Я следил за развитием страны, продолжал активно сотрудничать с польскими СМИ — среди прочего, раз в две недели публикуя колонку в одном из наиболее популярных польских еженедельников (это продолжалось вплоть до 2005 года). Я также подготовил книгу о посткоммунистическом транзите в Польше ( 800 дней контролируемого шока ), распроданную в количестве 50 000 экземпляров и получившую много откликов. Значительную часть времени я провел за границей (включая работу в качестве приглашенного исследователя в МВФ, Европейском банке реконструкции и развития, Всемирном банке); я изучал развитие бывших социалистических экономик, некоторые из этих стран посетил, встречался с ведущими политиками. Наконец, я наверстал ряд пробелов в своей эрудиции, связанных с проблематикой государства всеобщего благосостояния (включая пенсионную систему), вопросами приватизации, налогообложения, образования, экономического роста, правоприменительной и судебной системы и т. д.

Всем этим я занимался с удовольствием; тем не менее, у себя дома я все больше убеждался в том, что необходимые реформы в Польше были заморожены или замедлены. В 1994 году при создании Унии Свободы — партии реформ, сформированной под руководством Тадеуша Мазовецкого, — некоторые соратники убеждали меня побороться за место партийного лидера. Я видел, что эта партия ближе всего к моим взглядам и требует усиления и поддержки. Но психологически мне все еще было очень сложно войти в нормальную политику. После долгих колебаний, за пару недель до учредительного съезда, я все же решил вступить в Унию Свободы. В начале апреля 1995 года я был с большим отрывом избран председателем партии — начался новый этап моей профессиональной жизни в качестве руководителя крупнейшей польской оппозиционной политической силы. Я стремился сделать Унию Свободы современной дисциплинированной партией, способной дать новый толчок реформам в Польше.

Это была непростая работа, поскольку в партию входили три бывших премьер-министра и большинство бывших диссидентов. Мы проиграли президентские выборы в конце 1995 года. В начале 1997 года популярность партии снизилась примерно до 5 процентов, но на парламентских выборах в сентябре 1997 года мы получили почти 14 процентов голосов, агитируя за «второй план Бальцеровича». В Силезии, районе тяжелой индустрии, я, выступая за свободный рынок, обошел в состязании за депутатский мандат Мариана Кшаклевского — лидера профсоюза Солидарности.

Находясь в оппозиции, Уния Свободы систематически критиковала посткоммунистическое правительство за промедление с реформами, имея в виду и приватизацию. Однако, взаимодействуя с посткоммунистическими партиями в противостоянии Солидарности, мы добились принятия новой конституции, одобренной на референдуме в мае 1996 года. По предложению Унии Свободы был на конституционном уровне закреплен запрет на рост государственного долга больше 60 процентов ВВП, относительно неплохо прописана защита экономических и гражданских свобод. Конституционный проект Солидарности был гораздо слабее в этом и некоторых других отношениях.

Несмотря на сотрудничество с посткоммунистическими партиями при работе надо новой конституцией, я не собирался формировать с ними правящую коалицию: это подорвало бы политические шансы Унии Свободы. Многое в предлагаемой ими политике вызывало у меня возражения. Между тем Мариану Кшаклевскому удалось создать масштабный политический конгломерат (Избирательная акция Солидарности, AWS) с Солидарностью во главе и участием четырех десятков маленьких партий, многие из которых очень критично относились к плану Бальцеровича. AWS победила на выборах в сентябре 1997 года, но нуждалась в Унии Свободы для получения парламентского большинства. И когда пробил час, я был готов вступить в эту непростую коалицию, поддерживаемую большинством моей партии.

Стабилизация и реформы в период нормальной (хотя и своеобразной) политики

После трудных переговоров в октябре 1997 года я снова стал министром финансов и заместителем премьер-министра, ответственным за общую координацию экономической политики, — председателем Экономического комитета при Совете министров.

Я видел перед собой четкую картину экономической ситуации и связанных с ней целей. Главной целью было подстегнуть долгосрочный экономический рост посредством ускорения реформ — особенно приватизации; мы также должны были стимулировать дерегуляцию, реформировать пенсионную систему, образование, судебную власть и местное самоуправление, трансформировать убыточные сектора экономики, в особенности угольную промышленность.

Между тем, дефицит текущего баланса быстро рос, и я хотел избежать макроэкономического кризиса. В частности, я настаивал на сокращении бюджетного дефицита за счет снижения затрат, что было также важно для укрепления долгосрочной перспективы роста.

В области занятости Польша вступила в полосу роста наличной рабочей силы, средние школы выпускали все больше учащихся. Это послужило еще одной предпосылкой для долгосрочного экономического роста. Я стремился также к либерализации трудового кодекса.

В коалиционном соглашении было записано большинство этих реформ, часто в самых общих чертах. В частности, правительство признавало, что для упрочения экономического роста темпы приватизации следует ускорить. Также оно согласилось с необходимостью профинансировать перевод пенсионной системы на функционирование через пенсионные фонды, в рамках более широкой пенсионной реформы. Я полагал, что эта мера сделает приватизацию более политически привлекательной. В соглашении о коалиции подчеркивалась также необходимость снижения и упрощения налогов, однако конкретный план налоговой реформы отсутствовал. Я добавил этот план, преодолев значительное сопротивление, во второй половине 1998 года.

Совместная работа в правительстве с AWS была весьма своеобразным опытом. После относительно гладкого первого года, трения и конфликты стали выходить на поверхность — прежде всего, потому, что сама AWS была весьма разнородным объединением. В результате отдельные группы внутри AWS начали голосовать против проектов правительства или проталкивать в парламенте законопроекты, которые противоречили уже согласованной программе. То и другое встречало поддержку посткоммунистических партий. Я назвал этот политический расклад двойной оппозицией: одной — официальная, другая — со стороны AWS [9] .

Это была совершенно иная политическая ситуация, чем та, с которой я имел дело в период чрезвычайных мер. Тем не менее, я был настроен добиваться выдержанной и подконтрольной финансовой политики и реформ [10] . Ради этого я прибегал к различным средствам:

• Я создал еще одну превосходную экономическую команду. У меня были очень хорошие заместители в министерстве финансов и снова две группы советников: стратегическая команда во главе с Яцеком Ростовским и группа, разрабатывавшая рекомендации по текущим вопросам и помогавшая координировать действия разных министерств. Со мной также работала группа молодых ассистентов, в большинстве случаев моих бывших студентов.
• Я обратил особое внимание на связи с общественностью. Я набрал отличную команду молодых людей для контактов со СМИ и сам активно работал с медиа. Мы непрерывно отслеживали публичное недовольство и пытались контратаковать. Например, перед протестами медицинского персонала мы опубликовали и широко распространили Черную книгу растрат в здравоохранении [ A Black Book of Waste in the Health Service ]. Кроме того, мы стремились заранее узнавать о наиболее вызывающих публичных жестах. Так, я не был удивлен, когда предприниматели, извлекавшие выгоду из абсурдно щедрых налоговых преимуществ для бизнеса, использующего труд людей с ограниченными возможностями, организовали перед Министерством финансов демонстрацию в инвалидных креслах. После тяжелых боев в парламенте мы снизили уровень этих налоговых льгот.
• Мы подготовили стратегические документы, призванные упорядочить и дисциплинировать действия коалиции, и убедили правительство их утвердить. Самой важной была долгосрочная стратегия экономического роста и государственного бюджета, принятая в 1998 году. Еще был закон о государственном бюджете, повышавший его прозрачность и понизивший потолок государственного долга до 50–55 процентов ВВП (при превышении этих показателей должны автоматически вводиться специальные бюджетные меры). В области финансовой дисциплины я также инициировал публикацию черного списка предприятий с наибольшей налоговой задолженностью и всех решений налогового органа об отсрочке или уменьшении налоговых платежей.
• Я связал менее популярную реформу (приватизацию) с более популярной (учреждение пенсионных фондов).
• Работая с различными институтами и группами людей, я пытался мобилизовать их на поддержку отдельных реформ. Я организовал и возглавил дерегуляционную комиссию, состоявшую из государственных служащих, неправительственных экспертов и журналистов. Обнаружив, что муниципалитеты, на территории которых действуют угольные шахты, весьма ими недовольны из-за неуплаты налогов, я стал добиваться реструктуризации угольной отрасли в союзе с представителями местной власти соответствующих регионов. Для финансирования этой реструктуризации я взял кредит у Всемирного банка, рассчитывая, что его эксперты помогут мне отслеживать процесс и настаивать на приватизации угольных предприятий [11] .
• Я развивал партнерские отношения между Унией Свободы и отдельными группами и их организациями — прежде всего, в бизнес-сообществе, но также и с умеренными экологическими движениями, настроенными на реформу образования учителями, организаторами здравоохранения, реформаторами местного самоуправления, некоторыми журналистами.

Если принять во внимание, что коалиция была тяжелой, а 1998 года ознаменовался внешними экономическими потрясениями (восточноазиатский кризис, российский кризис), то макроэкономические и системные итоги нашей работы с ноября 1997 года по май 2000 года выглядят, глядя из сегодняшнего дня, совсем не так плохо:

• Бюджетный дефицит значительно уменьшился, а государственный долг в отношении к ВВП начал снижаться. Правда, дефицит текущего баланса продолжал расти, поскольку между запуском экономической политики и появлением ее результатов имеется, естественно, временной зазор, к тому же на страну воздействовали негативные внешние факторы; в то же время на рост государственного долга были наложены дополнительные ограничения.
• Приватизация была резко ускорена. В нее была вовлечена большая часть банковского сектора, обширная металлургическая отрасль, телекоммуникации и многое другое из оставшихся государственных предприятий в сфере производства (но не угольная промышленность и не железные дороги).
• Мы приступили к фундаментальной пенсионной реформе, в рамках которой была решительно модернизирована система выплат по мере получения (pay-as-you-go) и учреждена обязательная накопительная система, реализуемая пенсионными фондами. Финансирование пенсионной реформы осуществлялось за счет доходов от приватизации. Связь между приватизацией и пенсионной реформой поддерживалась с 1998 по 2000 годы.
• Несмотря на протесты профсоюза шахтеров, угольная промышленность была по большей части реструктурирована. Численность шахтеров значительно упала, хотя экономический эффект оказался меньше, чем я рассчитывал.
• Также вопреки профсоюзным протестам, инфраструктура железных дорог была отделена от бизнеса перевозок.
• Работая в направлении дерегуляции, мы успешнее справлялись с устранением различных внутриминистерских нормативов, чем с пересмотром ненужных или вредных законов. Полноценная либерализация Трудового кодекса, подготовленная комиссией по дерегуляции, не могла быть принята при наличном соотношении политических сил. Как я и опасался, неудача в либерализации трудового законодательства сыграла свою роль в росте безработицы среди молодежи. Польские политики упустили шанс, предоставленный положительным демографическим трендом [12] .
• Летом 1998 года я предложил всеобъемлющую налоговую реформу, включая плоскую шкалу подоходного налога для физических лиц, пересмотр налога на прибыль и ряд других изменений. В подготовленной Белой книге о налогообложении комплексный анализ действующей налоговой системы сопровождался вытекающими из него планами по ее улучшению. Предложенные преобразования, особенно единый налог и ликвидация различных налоговых льгот в обмен на снижение ставки, подверглись демагогической критике со стороны оппозиции и были плохо приняты отдельными группами внутри AWS [13] . После длительных переговоров с лидерами AWS я согласился на двухступенчатый подоходный налог для физических лиц, и компромиссный пакет реформ, несмотря на серьезное сопротивление, был принят парламентом в ноябре 1999 года. Однако президент Александр Квасьневский наложил вето на реформу подоходного налога, утвердив остальные преобразования. Ирония в том, что уже в 2004 году, в период пребывания у власти посткоммунистических партий, подоходный налог для физических лиц был изменен таким образом, что максимально приблизился к единому или даже пропорциональному (самозанятые лица получили право выбрать плоскую ставку, причем возможность объявить себя самозанятым оказалась доступна почти всем).

С учетом имевшихся политических ограничений и препятствий не думаю, что в наших силах было достичь более высоких макроэкономических и системных показателей. Возможно, мы должны были попытаться устранить пенсионные льготы для отдельных профессий и повысить пенсионный возраст [14] . Едва ли, однако, нам удалось бы получить для этого достаточную поддержку со стороны AWS, не говоря уже об оппозиции. Задним числом я вижу также, что, скорей всего, мы напрасно ввели второй уровень местного самоуправления, повяты, и, вне всякого сомнения, так много мелких административных единиц этого уровня создавать было ни к чему. Я пытался уменьшить их число, но правительство в целом решило иначе.

С начала 2000-х годов парламентская коалиция с AWS фактически перестала работать, поскольку ряд ее представителей вместе с официальной оппозицией голосовали против собственного правительства. В марте 2000 года я представил руководству AWS два списка: «негативный» (законопроекты, внесенные в парламент, которые AWS должна отвергнуть) и «позитивный» (меры, которые нужно поддержать). Наши партнеры по коалиции отказалась принять твердые обязательства на этот счет. Это стало главной причиной того, что в конце мая 2000 года по моему предложению Уния Свободы вышла из состава правительства. Мы обещали поддерживать в парламенте все инициативы, согласующиеся с нашей программой.

Я сосредоточился на подготовке Унии Свободы к парламентским выборам 2001 года. В перспективе после выборов мы должны были оказаться в оппозиции. Я не испытывал ни малейшего восторга от мыслей о месте лидера оппозиционной партии, но моральные обязательства требовали от меня остаться с Унией Свободы и дальше делать свою работу с наивозможным тщанием. Однако внутри партии набирали силу противники моего лидерства. Большинство из них полагало, что Унии Свободы стоит изменить свой образ с чрезмерно «экономического» на более традиционный, связанный с «заботой о народе». Другая часть партийцев придерживалась прежнего курса. Я мог бы и выиграть борьбу за пост главы партии в декабре 2000 года, но пришел к выводу, что складывающаяся в партии ситуация освобождает меня от морального долга оставаться у руля [15] . Поэтому я объявил, что не собираюсь участвовать в выборах 2001 года.

Уже после того, как я принял это решение, освободилась должность главы Национального банка. Президент Квасьневский предложил меня на этот пост, и парламент утвердил мою кандидатуру в конце декабря 2000 года. Я приступил к работе в январе 2001 года и находился на службе до января 2007 года. Кроме того, я возглавлял один за другим два состава Совета по денежно-кредитной политике, а также комиссию по банкам. В этой работе мне помогала высококвалифицированная служба банковского надзора, работавшая тогда в составе Национального банка. Постепенно снижая повышенную прежде официальную процентную ставку, мы довели уровень инфляции от более чем 10 процентов в 2000 году до 2 процентов в 2005–2006 году. Достаточно ограничительная монетарная политика вместе с некоторыми дополнительными надзорными мерами помогла Польше избежать жилищного бума, а это, в свою очередь, позволило нам стать единственной страной в Европейском Союзе, избежавшей рецессии после 2008 года. Исполняя надзорно-контрольные функции, я содействовал приватизации ряда банков и реструктуризации крупнейшего банка, находившегося в государственной собственности.

Во время моего пребывания в должности Национальный банк Польши последовательно столкнулся с двумя недружественно настроенными правительствами: посткоммунистическим и затем правительством Ярослава Качиньского. Оба правительства повели злонамеренную атаку против валютной политики Национального банка и его независимости [16] . С помощью Европейского Центрального Банка и большинства польских СМИ мне удалось отбить эти наскоки, усилив таким образом независимость Национального банка Польши.

Conclusion

Опыт Польши показывает, что стабилизация и реформы возможны как в чрезвычайной, так и в нормальной политической ситуации, если соблюдены определенные условия. Но в чрезвычайной политической ситуации первостепенное значение имеет быстрота действий. А незамедлительные действия возможны только при наличии плана, подготовленного еще до того, как открылось окно возможностей. Впрочем, быстрота и подготовительная работа важны и в нормальной политической ситуации.

И в тот, и в другой период аналитические проблемы не представляли главной сложности. Сложнее всего было решать проблемы управленческие и политические. Для достижения успеха реформатору необходима способность моментально осмыслять вопросы экономической стратегии. Но не в меньшей степени он или она должны обладать личностными качествами и умениями, позволяющими справиться с управленческой и политической стороной запуска и проведения радикальных реформ. Мало кто сочетает в себе интеллектуальные, управленческие и политические способности, необходимые для того, чтобы стать успешным реформатором. Окажутся ли такие люди на лидерских позициях — во многом дело случая. Иногда они даже и возникают в нужное время в нужном месте, но сталкиваются с препятствиями, которые никому не под силу преодолеть. Успех или крах радикальных реформ, таким образом, определяется сложным переплетением качеств личности и ситуационных переменных. И в условиях чрезвычайной, и в условиях нормальной политики успех зависит также от наличия сплоченной, хорошо организованной, нацеленной на успех команды с ясным лидерством.

В Польше, как и в других посткоммунистических странах, реформы быстрее и успешнее проходили в предпринимательском секторе, и это благодаря приватизации. Уцелевшие в Польше государственные предприятия или терпели финансовые потери, или занимали квази-монополистические позиции. Реформы государственных учреждений и систем оказались гораздо более медленными и менее эффективными, особенно в сферах здравоохранения, высшего образования, в правоприменительной и судебной системе. Можно сказать, что именно в государственном секторе осталось больше всего нерешенных проблем. Пенсионная система прошла большинство необходимых реформ, но за этим последовала серия масштабных откатов, завершившаяся при правительстве Туска в 2011–2013 годы [17] фактической ликвидацией обязательного накопительного пенсионного страхования через специализированные фонды.

Политическая критика стабилизации и реформ в Польше исходила почти исключительно от государственников, настроенных против фискальной консолидации, приватизации и дерегуляции, особенно на рынке труда. Попадая в правительство, политические противники стабилизации и рыночных реформ тяготели к откладыванию и затяжке финансового урегулирования и приватизации. Однако они не пытались обратиться к агрессивному фискальному стимулированию или иным масштабным контрреформам (за исключением восстановления пенсионных привилегий для шахтеров, военных и приравненных к ним государственных служащих).

Монетарная политика играла в целом важную дисциплинирующую и стабилизирующую роль. Это стало возможным благодаря независимости центрального банка, усилившегося и окрепшего в противостоянии политическим атакам.

ВВП Польши более чем удвоился в период между 1989 и 2013 годами — я считаю, что это выдающееся достижение для переходной политики. Этот необыкновенный рост обусловлен, прежде всего, совокупным эффектом реформ в предпринимательском секторе и макроэкономических (особенно монетарных) мер, предотвративших чехарду бумов и спадов.

Literature

Aslund, Anders. 2013. How Capitalism Was Built, 2d edition. New York: Cambridge University Press.

Balcerowicz, Leszek. 1992. 800 dni skontrolowanego szoku [800 Days of Controlled Shock]. Warsaw: Polska Oficyna Wydawnicza (BGW).

Balcerowicz, Leszek. 1995. Socialism, Capitalism, Transformation. Budapest: Central University Press.

Hartwell, Christopher. 2013. Institutional Barriers in Transition: Examining Performance and Divergence in Transition Economies. New York: Palgrave Macmillan.

Kawalec, Stefan. 1989. Privatization of the Polish Economy. Communist Economies 1, no. 3: 241–56.

Kornai, János. 1980. Economies of Shortage. Amsterdam: North Holland.

Lewandowski, Janusz, and Jan Szomburg. 1989. Property Reform as a Basis for Social and Economic Reform. Communist Economies 1, no. 3: 257–68.

Pinto, Brian, Marek Belka, and Stefan Krajewski. 1993. Transforming State Enterprises in Poland: Evidence by Manufacturing Firms. Brookings Papers on Economic Activity, no. 1. Washington: Brookings Institution.

Rostowski, Jacek. 1993. The Implications of Very Rapid Private Sector Growth in Poland. CEP Discussion.

Paper No. DP0159. London: Centre for Economic Performance.

Williamson, John, ed. 1994. The Political.

Данная статья основывается не только на моих личных воспоминаниях, но и на некоторых документах, заметках, комментариях и публикациях СМИ, которые я просматривал, когда писал книгу о своей государственной деятельности на протяжении последних 25 лет. Мне были полезны замечания Станислава Гомулки, Стефана Кавалеца, Ежи Козьминьского и Рышарда Петру.