Формула Аглаи

В романе «Доктор Фаустус», написанном в эмиграции в США, Томас Манн создал образ композитора, чье творчество как бы перечеркивает всю эстетику предыдущей музыки. В какой-то степени его герой, Адриан Леверкюн, является символом нацистской Германии, растоптавшей свое великое духовное наследие.

Манн был в музыке дилетантом и в ходе работы над романом консультировался со специалистом, социальным теоретиком Теодором Адорно, который был также музыкальным критиком и композитором. Адорно тоже эмигрировал из Германии и жил в Калифорнии. Пострадавшим в ходе этого сотрудничества оказался еще один эмигрант, австрийский композитор Арнольд Шенберг, чью двенадцатитоновую теорию музыкальной композиции Манн приписал Леверкюну. Сам же Шенберг был заклятым врагом нацизма, в знак протеста против него вновь принял отвергнутый в юности иудаизм и прожил весь остаток жизни вдали от родины — в Лос-Анджелесе, в ту пору как раз недалеко от Манна и Адорно. Он возмущенно вступился за свою честь и приоритет и дал немецкому классику заслуженный, хотя и поздний урок: писать надо о том, в чем сам хорошо разбираешься.

В действительности музыка самого Шенберга в Германии в эпоху нацизма не исполнялась, будучи причисленной к «дегенеративному искусству», а также в связи с его еврейским происхождением. Но я, собственно, не об этом, а о реальных жизненных ситуациях, в которых оказывается художник, в том числе и композитор, в роковые исторические эпохи. У жизни правила совсем иные, чем у литературы, потому что она населена людьми, а не символами. Адриан Леверкюн гибнет, но все-таки за идею, не страшась даже договора с взятым напрокат у Достоевского чертом.

Жители реального мира чаще жертвовали нематериальной субстанцией ради шкуры и бумажника.

Когда я впервые услыхал «сценическую кантату» Карла Орфа Carmina Burana, еще в далекие советские годы, она поразила меня как раз своей простотой и доходчивостью, и никаких ассоциаций с «Доктором Фаустусом» не вызвала. Carmina Burana по сей день остается, быть может, самым популярным произведением академической музыки XX века, и те, кто сталкивается с ней впервые, не всегда отдают себе отчет, что имеют дело с «серьезным» произведением искусства. В настоящее время по миру гастролирует небывалая по масштабам постановка этого шедевра с оркестром в 250 человек, фейерверками, с привлечением большого коллектива голых девушек для создания эротического эффекта — тут как раз все логично, учитывая, что кантата написана на стихи средневековых школяров, обнаруженные в начале XIX века в баварском монастыре и прославляющие радости плоти. Представления в Лондоне соберут до 10 тысяч человек каждое, куда уж там Шенбергу.

Чего я не знал в пору своего юношеского знакомства с этой пьесой, так это истории ее первой премьеры, которая состоялась в 1937 году в присутствии цвета нацистской партии. Успех был немедленным — Орфу, до тех пор практически нищему, поручили написать музыку к шекспировскому «Сну в летнюю ночь», взамен «еврейской» мендельсоновской.

Никакого договора с дьяволом тут не было, да не было и намерения. К нацизму Орф относился с презрением и не без опасения ввиду наличия еврейских предков. Но эмигрировать, подобно многим другим, он не захотел — как пишет в газете Times Ричард Моррисон, из любви к родной Баварии, но отчасти, как можно догадаться, из-за отсутствия репутации, в отличие от того же Арнольда Шенберга или Курта Вайля. А вот при нацистском режиме он ее приобрел, плюс прилагающийся материальный достаток.

Эта история, конечно, не содержит особой обличительной морали, люди всегда выживают, как умеют, а тут не пришлось и совесть закладывать в ломбард — в Carmina Burana нет никакого нацистского подтекста, а что касается музыки Мендельсона, то ему за гробом должно быть все равно, а музыка не пропадет.

Но коготок увяз — всей птичке пропасть, и так оно и вышло. Как пишет Моррисон, на протяжении всей последующей жизни на совести Карла Орфа висел камень потяжелее — он предал друга, и об этом только что вышел фильм Тони Палмера «О, Фортуна». Этим другом был Курт Хубер, университетский профессор, помогавший Орфу в написании либретто. По словам Моррисона, Хубер был одним из основателей мюнхенской организации антинацистского движения Weisse Rose. Тут Моррисон явно путает. Все движение состояло из мюнхенской организации, его основателями и участниками были студенты мюнхенского университета, а Хубер был чем-то вроде их духовного наставника.

Как бы то ни было, в феврале 1943 года все участники движения были арестованы.

Орф был у Хубера дома через день после его ареста, и жена арестованного просила композитора вступиться за мужа.

Орф отказался, опасаясь за собственное благополучие. Хубер был казнен путем обезглавливания.

История достаточно неприглядная, но дальше — хуже. В ходе процесса денацификации, проводимого американцами после победы, Орфа спросили, может ли он припомнить какое-нибудь выступление или акцию против нацизма, которые он предпринял. В случае положительного исхода он, в числе прочего, мог рассчитывать на внушительные гонорары, причитающиеся ему со всего мира за исполнение Carmina Burana. Никаких подобных заслуг за ним не числилось, но он солгал, заявив, что совместно с Хубером основал Weisse Rose. Разоблачить эту ложь было некому.

Внешне Карл Орф прожил исключительно успешную жизнь — так сказать, по обе стороны победы, слава и деньги его не покидали. Но самому ему она такой не казалось — по свидетельству одной из его жен, его как бы терзали внутренние демоны, он видел в себе Орфея (поразительный фонетический отзвук), сошедшего в ад, и самым тяжким было бремя предательства. В конце концов он сел и написал преданному им другу покаянное письмо.

Тут можно завершить сюжетный ход: Арнольд Шенберг, по недомыслию скомпрометированный Томасом Манном, прожил свою жизнь в достатке и уважении. Но все его хлопоты о получении гранта на завершение оперы «Моисей и Арон» с ее явной антинацистской направленностью так и остались без результата, а сама опера — без третьего акта.

Были, конечно, и другие примеры компромиссов со злом, не обязательно столь радикальных. Рихарду Штраусу, например, при третьем рейхе жилось достаточно комфортно — в конечном счете он все же испортил отношения с фюрером, но жизни это ему не стоило, разве что «мерседеса» в подарок к юбилею не получил. В подобном же государстве жили и творили Дмитрий Шостакович и Сергей Прокофьев, и на протяжении долгого времени риск для них был куда выше, чем для их коллег при Гитлере. Вот этот пункт почему-то вызывает споры — многие, даже соглашаясь с тезисом о моральной эквивалентности гитлеризма и сталинизма, не могут согласиться с тем, что последний в каких-то деталях был страшнее. Тут достаточно напомнить, что, к примеру, родные участников Weisse Rose казнены не были, и о подробностях предательства Тони Палмер узнал впоследствии именно от вдовы Орфа. И невозможно себе представить, чтобы Штрауса отправили в лагеря за «сумбур вместо музыки», что Шостаковичу грозило реально.

Странно однако, что Шостакович, особенно с учетом всей его ненависти к советской власти и внутренних демонах не слабее, чем у Орфа, описанных в свое время в книге Соломона Волкова, так до конца жизни и не возвысил голоса в защиту поруганных принципов, и мы по сути не знаем, что это были за принципы. В конце жизни, с его репутацией, он мог бы свободно говорить поверх голов советских вождей.

Нельзя не признать, что у композиторов судьба в тоталитарных условиях сложнее, чем, допустим, у писателей. У писателя исконное «сопротивление материала» сравнительно невелико: дай ему бумагу и карандаш, и он напишет, что называется, «в стол», показав при случае жене или другу. Партитура симфонии, а тем более опера в этом случае бесполезна, ее жене почитать не дашь. Композитор (театральный режиссер, кинематографист, даже скульптор и живописец) писать в стол по определению не может, без компромисса с властью ему не выжить как художнику. Солженицын, осмелившийся заговорить, ходил в самиздате, а вот струнный квартет в самиздате представить себе трудно.

И уж коли в начале был подвешен Достоевский, пусть он в конце и выстрелит.

У него в романе «Идиот» бескомпромиссная юная Аглая могла заявить: «я в торги не вступаю». Мы знаем, что вступают все, без этого в реальном мире просто невозможно вырасти. Но надо очень зорко следить за конъюнктурой, потому что в жестких условиях легко проторговаться. Спросите у Карла Орфа.

Орфу, как легко видеть, отомстила собственная совесть. Но вот иронический штрих, хотя и трагический одновременно. Для меня было особым шоком узнать, что среди великих немецких композиторов действительно был энтузиаст нацизма — Антон Веберн, ученик Шенберга и наиболее строгий последователь «дегенеративной» двенадцатитоновой системы. Судя по всему, он ничего дурного не сделал и никого не предал. Но именно он был убит, уже по окончании войны — его по ошибке застрелил американский солдат. Из литературы все-таки извлекать уроки легче.