Игру­шечный аэродром

Несколько месяцев назад в компании друзей я познакомился с супружеской парой русских иммигрантов — людей, уже достаточно долго живущих в США, неплохо говорящих по-английски и вполне преуспевающих. Разговор, как этот нередко бывает в смешанной русскоязычной компании, зашел о политической корректности — ее обычно ругают, и аргументы слишком известны, чтобы их здесь воспроизводить полностью. Но в данном случае мои новые знакомые яростно вступились за репутацию этого кодекса, и все попытки, мои и моих единомышленников, разубедить их, остались тщетными, в основном из-за национальной особенности русского спора, когда для говорящего неизмеримо важнее высказать свое мнение, чем выслушать чужое — и не подумайте, что я обвиняю исключительно оппонентов.

В связи с этим мне пришла в голову мысль изложить свое мнение в одностороннем порядке и лишь затем передать слово возможным оппонентам. Если резюмировать это мнение вкратце, оно состоит из двух пунктов, из которых по крайней мере второй может показаться некоторым странным и даже нелепым. Во-первых, признавая, что политическая корректность на известном этапе играет некоторую положительную роль социальной «смазки», я отношусь к ней, тем не менее, очень отрицательно. Во-вторых, все большую роль в распространении комплекса мемов («мемеплекса» по выражению Ричарда Докинза) политической корректности играют Россия и другие подобные ей страны, подключившиеся к дискурсу на сравнительно позднем этапе.

Надежды исправить укоренившийся мем я не питаю, и тем не менее в сотый раз хочу настоять на том, что русская терминология содержит элементарную ошибку: political correctness в переводе означает не «политическая корректность», а «политическая правильность» — посвященные сразу узнают здесь так называемого ложного друга переводчика. Между «корректностью» и «правильностью» есть принципиальная разница: корректное поведение подразумевает уважение к партнеру по социальному контакту, то есть оно представляет собой непрерывный континуум с моральным поведением. «Правильность» есть просто соблюдение правил, обычно расписанных по пунктам. Никакой моральный компас не подскажет нам, что тот или иной документ надо заполнять в трех экземплярах, или что, переходя улицу, надо вначале посмотреть налево, а затем направо. Но мы распознаем явный дефект в человеке, который не мочится на тротуаре на глазах у всех только потому, что прочитал об кодексе правил поведения. Это серьезное расхождение в значении отражается на том, как толкуется сам кодекс.

Действие социального механизма, подсмотренного в чужом обществе, нам не всегда понятно, но если оно представляется нам благотворным, мы склонны пытаться этот механизм имитировать подручными средствами. Одним из самых странных и даже экзотических способов такой имитации, засвидетельствованных исторически, стали так называемые карго-культы, возникающие со второй половины XIX века, но особенно распространившиеся после Второй мировой войны, а кое-где сохранившиеся и до нашего времени.

Еще недавно мы бы сказали, что речь идет об имитации достижений развитой цивилизации средствами неразвитой, но сегодня такая терминология — правильно, неполиткорректна.

В основном эти культы формировались в Новой Гвинее и на изолированных океанских островах, где в годы войны японцы и американцы наскоро организовали крупные военные базы. Многие местные жители впервые в жизни увидели продукты западной цивилизации, такие, как мясные консервы, пиво в банках, оружие и джипы, да еще в таком изобилии. После войны базы были в спешном порядке демонтированы и эвакуированы, и поток товаров, «карго», иссяк. В целях его возобновления жители стали имитировать процессы, с помощью которых, как они понимали и видели, карго поступало в точки распределения: они сооружали импровизированные посадочные полосы, ставили рядом муляжи диспетчерских вышек с «диспетчерами» в макетах наушников, общались с благодетелями по «радио». Все это были, конечно же, магические трюки, у туземцев не было оснований подозревать, что пришельцы сами пользовались не магией.

Эти магические операции преследовали цели, какие преследует любая религия — получения вознаграждения с помощью веры и обрядов. В данном случае вознаграждением должно было послужить карго. Некоторые из культов были мессианскими — в частности, культ «Джона Фрама» на Вануату, один из самых долговечных. Этот культ подробно описал известный британский журналист, натуралист и путешественник Дэвид Атенборо в книге «Поиск в раю», которую сегодня раздобыть крайне трудно, но кое-что из нее приводит уже упомянутый Докинз в своей книге «Бог как иллюзия». Неизвестно, существовал ли пресловутый Джон Фрам как реальное лицо, но он якобы обещал туземцам свое второе пришествие, в результате которого они выдворят всех белых и получат доступ к неограниченному количеству карго.

В чем здесь параллель политической корректности? В России с этим явлением впервые столкнулись люди, заинтересованные в доступе к западным грантам, а также к должностям в западных университетах и фирмах и их филиалах на российской территории. Очень скоро они поняли, что без соблюдения известных норм этикета достичь этой цели невозможно. Нормы стали по возможности соблюдать, и шлюзы с карго открылись. Вот только соблюдать стали примерно так же, как островитяне на Вануату, чисто ритуально — и аэродромы, и контрольные вышки были выстроены понарошку.

Тут, возможно, некоторые вспомнят Виктора Пелевина с его «гламуром» и «дискурсом». Но у него, привыкшего сплошь и рядом скармливать читателю невнятную окрошку из энциклопедий, идея карго-культа притянута за волосы, она подразумевает имитацию без ожидания прямого вознаграждения. Вознаграждение, однако, вполне реально, как известно каждому менеджеру среднего звена. Оно куда более реально в России, чем на Вануату, потому что не отсрочено до второго пришествия Джона Фрама.

В том, что мы имеем дело с магическим подражанием, сомнений мало. В Соединенных Штатах, где я живу, и во многих других странах так называемые предписания политической корректности, которые в других местах еще воспринимаются как подпункты к грантовой анкете, давно усвоены значительной частью населения, они «интернализованы» в качестве моральных норм и обладают инстинктивной очевидностью. Человек не наносит другому расовых оскорблений не потому, что этот другой пожалуется начальству, и первого уволят, а потому, что считает это унизительным не только для объекта, но и для себя самого. Человек не показывает женщине, что считает ее человеком второго сорта, не потому, что это против предписаний, а потому, что он так не считает. Школьники не обижают одноклассника-инвалида не потому, что не велела учительница, а потому, что не считают это поводом для нанесения обиды.

Моральные нормы не являются стабильной и раз и навсегда установленной структурой, и библейские десять заповедей — это как раз не мораль, а один из древнейших кодексов политической корректности. В весьма религиозных южных американских штатах афро-американские рабы приравнивались к скоту, и это оправдывалось тем, что Писание не осуждает рабства. Но сегодня и рабство, и расизм аморальны, а расисты, хоть и не искоренены до конца, в основном остерегаются исповедовать свои взгляды публично. Вот это и есть политическая корректность — дань, которую порок платит добродетели, то есть лицемерие, и хотя ее социальная функция очевидна, любить ее не за что.

Россия, конечно же, не является отсталой страной по отношению к Западу в том смысле, в каком это можно было сказать про островитян.

Но из ее нравственной эволюции вычеркнули около 80 лет, в течение которых остальной мир не стоял на месте, а по возвращении в цивилизацию эта новая мораль для большинства стала уже неотличимой от магии. Именно поэтому межчеловеческая толерантность и имитация этой толерантности для многих в России сегодня эквивалентны.

Иммигранты, упомянутые мной в начале, явно не ассимилированы в этом плане, они не только верят в магию «карго», но и относятся к ней серьезно. Этого, конечно, нельзя сказать про их многочисленных российских единомышленников, не упускающих повода позлословить в адрес политической корректности, как только они отходят на безопасное расстояние от своего игрушечного аэродрома. Но карго-культ и не требует обязательной веры — по некоторым версиям, такие культы учреждались мошенниками для обирания наивных туземцев.

Как ни относись к политической корректности, ее истинным антиподом является не цинизм, полагающий рацию пустой коробкой, а действия авиадиспетчера — ритуальным танцем. Ей противостоит нравственность, и вознаграждением этой нравственности служит не карго, а она сама. Но это, конечно же, понятно лишь посвященным.