Откуда растет язык

«Новый оксфордский американский словарь», один из нескольких ведущих толковых словарей английского языка, в данном случае его американского варианта, имеет обыкновение в конце каждого года объявлять, какие новые слова будут в него отныне включены. Кроме того, объявляется так называемое слово года — как правило, наиболее яркий из рассмотренных кандидатов, вызвавший, может быть, больше всего споров. В этом году роль такой «коронной жемчужины» выпала на долю глагола unfriend. У этого слова, возникшего сравнительно недавно, есть, тем не менее, вполне точный русский эквивалент, даже в двух формах, «отфрендить» и «расфрендить», — я не могу с уверенностью определить, где стоит ударение, но скорее всего в обоих случаях на последнем слоге. Причины моей неуверенности заключаются в том, что этого слова нет ни в одном существующем русском словаре и, скорее всего, никогда не будет. А вот почему — об этом я поведу здесь речь.

Для тех, кто, как говорится, «в танке», «отфрендить» значит исключить кого-либо из списка взаимных читателей и комментаторов, «френдов», в той или иной социальной сети, такой как Livejournal, Facebook, MySpace или Twitter. Слово представляет собой антоним глаголу «зафрендить», и тут бы естественно спросить, почему соответствующее английское слово friend в его глагольном варианте не представлено в числе кандидатов оксфордского словаря. На этот вопрос отвечает редактор словаря в своем блоге: это слово существует в английском языке, но с XVII столетия и до недавнего времени ни разу не употреблялось. Вполне возможно, что люди, воскресившие его для нужд общения в социальных сетях, даже не подозревали, что имеют дело с уже существующим словом.

Английский язык имеет любопытное свойство: одно и то же слово, не меняясь, может играть роль различных частей речи в зависимости от своего места в предложении.

Но речь идет, конечно же, не об английском, а о русском. Согласен, слово «отфрендить» звучит не очень красиво и производит впечатление варваризма, несмотря на все русские глагольные признаки. Варваризм — это недавно заимствованное иностранное слово, которое отечественным ухом ощущается как чуждое. Если слово в языке заимствования выживает, эффект варваризма стирается: достаточно вспомнить слово «буфет», столь шокировавшее некоторых читателей Пушкина, а сегодня воспринимаемое как исконно русское.

Тем не менее, слово «отфрендить» имеет признаки, свидетельствующие о том, что оно обосновалось в нашем языке основательно и надолго. Главный из этих признаков — точность и уникальность обозначения. Оно не является ни разговорным, ни просторечным вариантом — в противном случае мы могли бы указать на основной, у него попросту нет синонимов. В этом смысле оно аналогично, допустим, слову «лампа» — тоже, кстати, заимствованному, судя по всему из немецкого языка. Кроме того, вопреки возможным сомнениям блюстителей чистоты языка, его нельзя отнести к числу жаргонных, употребление которых ограничено узкой профессиональной или социальной сферой. Социальные сети сегодня — место общения для десятков миллионов людей, в том числе и в России, часто таких, которых не отнесешь ни к какой субкультуре. Терминология этого общения естественным образом врывается в язык, и ее совершенно нельзя подменить словами, которые мы до сих пор употребляли за пределами сети.

Можно, конечно, пытаться навязать языку другую терминологию, отечественного происхождения, хотя надо иметь лингвистическое образование, чтобы в этом происхождении разобраться. Так например, можно попробовать заменить вышеупомянутое слово на понятный неологизм «раздружить» с переходной функцией. Такая попытка потерпит крах по двум причинам.

Во-первых, слово «друг» здесь ни при чем, и российская сетевая общественность сразу инстинктивно его отвергла, заменив английским «френд». У многих людей количество таких френдов превышает тысячу, и с большинством из них они не только не дружны, но даже не знакомы в «реале», то есть за пределами сети, — еще одно слово, стучащееся в двери словаря.

Во-вторых, реальные человеческие языки многократно и настойчиво продемонстрировали сопротивление административной инициативе. Они выбирают нужные слова сами, и никакой фельдмаршал от филологии не в состоянии изменить это правило. Можно вспомнить хотя бы адмирала Шишкова, тщетно пытавшегося заменить иноземные «галоши» на средневалдайские «мокроступы».

«Новый оксфордский», надо сказать, не принадлежит к числу самых влиятельных регулярно издающихся словарей — таких в англоязычном мире довольно много, и среди американских наиболее влиятельными являются Webster и American Heritage. Все они более или менее регулярно пополняют свой фонд за счет новых слов, хотя некоторые и более консервативно, с запаздыванием. Но у меня нет сомнения, что слово unfriend войдет во все — без него в языке останется дырка, и заменить его нечем.

А теперь вернемся на родину. Русские толковые словари, выходящие реже, почти без исключения принадлежат к жанру предписательно-охранительных, то есть они включают в себя лишь слова, которые составители считают «хорошими», оставляя десятки тысяч за бортом. Даже если это сленговые, жаргонные или диалектные слова, их отсутствие в письменном фонде обедняет и иссушает язык. Взять хотя бы совершенно безобидное разговорное «клевый», синоним кошерного «хороший», которое, несмотря на презрительное отсутствие внимания со стороны полицейской лексикографии, не умирает уже десятки лет. Его довольно точный английский эквивалент cool (совпадение по звучанию тут явно случайное) сегодня вошел практически во все словари — и кому от этого хуже? Русское «клевый» можно отыскать только в сетевом словаре wictionary, который составляет сам народ, реальный носитель и творец языка.

В каком-то смысле роль адмирала Шишкова сегодня пытается играть Михаил Эпштейн, которого газета «Санкт-Петербургские ведомости» рекомендует как «известного лингвиста», каковым он, конечно, не является, иначе бы не игнорировал законов лингвистики с достойным лучшего применения упрямством. Эпштейну принадлежит инициатива пополнения словарного фонда языка такими бесполезными неологизмами как «помиранец», «осемеиться», «смыслопыт» и многим другим в этом духе, называя таким образом понятия, для которых сам язык не видит смысла заводить особое слово.

Эпштейн считает, что русский язык переживает некий кризис, и ему надо помогать.

Кризис, который видится мне, прямо противоположен тому, который воображает Эпштейн: он заключается не в том, что у русского языка не хватает слов, а в том, что из него десятилетиями изгоняют совершенно легитимные слова, притом не только факультативные, как «клевый», но и незаменимые, как «отфрендить».

Воображать, что кто-то из нас, даже с докторской степенью, в состоянии пополнить язык путем частной инициативы, представляется мне непристойным самомнением. Такие случаи действительно бывали, но обычно они подкреплялись писательским талантом: Достоевский, к примеру, изобрел слово «стушеваться», в котором прямой необходимости никогда не было, но нет и шишковско-эпштейновской юродивости. Несколько легче укоренить в языке авторскую идиому — множество таких подарил английскому Шекспир, а русскому они доставались от Крылова или Высоцкого. Что же касается основных путей пополнения словарного запаса, то это как правило заимствования, лексические ошибки или возникновение новых реалий — именно таков случай с «отфрендить». Интернет, который был еще несколько назад прерогативой избранных, сегодня стал незаменимым средством общения, зачастую общения совсем иного типа, чем наше традиционное, и он требует новых слов. Такие слова как «чат», «форум» (в сетевом смысле), «комент», «пост» и т.д. — факты жизни, хотя понятно, что тем, кто по складу ума продолжает видеть в сетевом общении преходящую молодежную забаву, они могут показаться досадными монстрами. Красивыми я их назвать не могу, но это, как в случае любого варваризма, атрибут преходящий. Но они не в пример функциональнее «помиранца» или «смыслопыта».

Как правило, англоязычные словари решают вопрос о включении нового слова более или менее демократически, путем опроса некоторой группы людей, не обязательно лингвистов, чья работа непосредственно связана с языком. В России словари, среди которых почти не существует конкуренции, а оттого и стимула к дерзким инициативам, спускают сверху как декреты, и никаких «чатов» или «коментов» искать в них не приходится. Для России, впрочем, эта проблема не ограничена лексикографией. Если бы.