Идея универси­тета

Из всех институтов, возникших в ходе эволюции западной цивилизации, университет — один из важнейших для ее формирования и по-прежнему является несущей конструкцией современного общества. Об этом можно судить хотя бы по тому, что ведущие западные (сегодня преимущественно американские) университеты по сей день остаются магнитом для амбициозной молодежи со всех концов света, независимо от культуры, идеологии и религии — парадоксальным образом даже некоторые из заклятых врагов Запада, будь то исламские террористы или главари кровавого камбоджийского режима «красных кхмеров», начинали свой сознательный жизненный путь с университетской скамьи. Сетью университетов, образец для которых складывался в средневековой Европе, сегодня располагает практически любая страна мира, у которой имеется хоть какое-то подобие государственного бюджета и толика честолюбия. И однако, по мнению многих, этот фундаментальный институт переживает серьезный кризис.

Прообразом университета были философские школы Древней Греции и монашеские школы средневековья, но его главная отличительная черта, академическая свобода и независимость от прихоти авторитета и власти, стала возможной лишь после того, как эта власть, будь то королевская или городская, стала предоставлять подобным школам хартии, гарантирующие автономность. Первой школой с такой хартией стал в середине XII в. Болонский университет, затем возникли Оксфорд, Кембридж, Саламанка и другие. Парижский университет, тоже один из старейших и обычно ассоциируемый с основанным позднее колледжем Сорбонна, отличался от других тем, что возник из церковного института и на протяжении веков, вопреки своей позднейшей репутации, был оплотом католической реакции.

Первоначально университеты готовили специалистов в двух признанных профессиях, богословии и праве.

Медицине, долгое время имевшей низкий статус ремесла, пришлось подождать до XIX века, когда она, вместе с философией, стала залогом расцвета немецкой системы образования. Российским университетам, начиная с основанного Ломоносовым по немецкому образцу Московского, всегда приходилось иметь дело со спецификой самодержавия, которое время от времени пресекало чрезмерные поползновения в сторону свободы — ярким примером стал православный разгром, учиненный М. Л. Магницким в Казани. Оксфорд и Кембридж добились высокого статуса уже в эпоху промышленной революции, да и то не сразу — в основном благодаря расцвету естественных наук, а до этого котировались сравнительно невысоко.

Первые американские университеты немногим отличались от семинарий и далеко не сразу завоевали себе мировую репутацию. Даже после того, как в программу были включены многие другие дисциплины, для защиты диссертаций и получения высших ученых степеней американским выпускникам приходилось отправляться в далекую Европу. Начало расцвету университетов в Новом Свете было положено двумя реформами: во-первых, введением (отчасти по средневековому образцу) системы так называемого «либерального образования», согласно которой в течение первых четырех лет студенты получают всестороннее общее образование с минимальной специализацией, а затем приобретают эту специализацию в полном объеме в ходе аспирантуры; во-вторых, это были небывалые доселе свободы, завоеванные в результате деятельности известного философа и теоретика педагогики Джона Дьюи. Настоящее восхождение Гарварда и Йеля, Колумбии и Принстона началось, однако, со времен Второй Мировой войны, когда в Америку хлынул поток именитых эмигрантов из Европы.

В разных странах университеты обладают своей спецификой, но если в европейских они как правило подчинены единым стандартам, обычно государственным, то в США сеть университетов складывалась спонтанно, и поэтому стандарты унифицированы гораздо меньше — это разнообразие, как теперь очевидно, сыграло важную роль в эволюции наиболее успешных высших учебных заведений. Первые из основанных европейскими поселенцами были и остаются частными — к их числу принадлежат некоторые из вышеупомянутых, имеющие сегодня мировую репутацию. В XIX веке федеральное правительство, в первую очередь с целью поощрения сельскохозяйственных наук и технологий, вплотную занялось проблемой высшего образования, предоставляя земельные гранты под будущие университеты. Многие из университетов штатов, выросших на таких грантах, тоже занимают вполне почетные места в мировых рейтингах. Некоторые из ведущих университетов, такие как Caltech, MIT или Стэнфорд, известны своим научно-технологическим уклоном, но на начальном четырехлетнем уровне дают такое же всестороннее образование, как и остальные.

Проблема с университетами, как ни странно, возникла из-за академической свободы, за которую так боролся Дьюи.

В чисто внешнем аспекте эта свобода очевидна даже для случайного наблюдателя — власть муниципалитетов на многих университетских кампусах строго ограничена, там действует внутренний свод законов, и территория патрулируется собственной полицией университета. На академическом уровне главным символом свободы долгое время была так называемая tenure — перевести на русский трудно ввиду отсутствия такого понятия, это примерно полная ставка или полное профессорство, по достижении которого человека почти невозможно уволить. Смысл этого механизма заключается в том, что преподаватель, не опасающийся увольнения, находится под меньшим давлением и волен преподавать студентам то, что считает нужным, игнорируя возможное вмешательство университетских или других властей.

Оборотная сторона этой медали заключается в том, что по достижении такой академической нирваны некоторые профессора прекращают всякие лишние телодвижения, наслаждаясь досугом и из года в год читая все те же лекции по пожелтевшим бумажкам, в то время как свежеиспеченные доктора наук, во всеоружии новых знаний и смелых идей, не могут найти себе работу.

Другое достоинство ведущих американских университетов, которое обернулось их недостатком — тот факт, что они одновременно являются как педагогическими, так и исследовательскими учреждениями. Каждый, кто взбирался по ступеням такой карьеры, вызубрил девиз publish or perish — «опубликуй или погибни». Условием утверждения на постоянную ставку является публикация научных работ, что отрывает время от собственно педагогической деятельности.

Эту систему гневно обличают изнутри Эндрю Хэкер и Клаудиа Драйфус в книге «Высшее образование: как колледжи переводят наши деньги и подводят наших детей». Хэкер, преподающий политологию в Куинс-колледже в системе штатных университетов Нью-Йорка, жалуется на то, что многие из именитых профессоров, увлеченные собственными исследованиями, нередко преподают студентам не общую дисциплину, в изучении которой они нуждаются, а лишь свою узкую область. Кроме того, эти знаменитости перепоручают значительную часть своей преподавательской деятельности помощникам — по традиции это их аспиранты, но в Ньюйоркском и Пенсильванском университетах, принадлежащих к числу ведущих, преподавание временами ведут даже старшекурсники. По мнению Хэкера и Драйфус, такое пренебрежение педагогической миссией сводит на нет главную идею университета: всестороннее образование и формирование личности, а не просто овладение профессией.

Эти нарекания уже стали традиционными, и хотя перекосы очевидны, а с идеей tenure действительно пора разбираться заново (некоторые высшие учебные заведения уже разбираются), на самом деле сплав педагогики с реальной наукой по-прежнему остается важным преимуществом американского образования. Реальная угроза, о которой сегодня говорят все чаще, заключается в растущем пренебрежении «непрофильными» дисциплинами, особенно в нынешний период, когда университеты, зависящие от бюджета штатов, вынуждены затягивать пояса. В частности, в сети университетов штата Нью-Йорк сегодня идут повальные сокращения программ обучения иностранным языкам и специализации в этой области. Образование все явственнее приобретает характер чисто профессионального обучения, ориентированного на бизнес и практику, идея университета фактически редуцируется до принципа внутрицеховой подготовки подмастерий, из которого она, собственно говоря, и сформировалась в средние века, история откатывается назад с поправкой на высокие технологии.

И в эпоху глобализации это, конечно, не только американская проблема.

У любой системы образования есть две стороны. С одной это обучение профессиональным методам и навыкам, и эту премудрость в старину стеклодувы или медники передавали своей смене так же успешно, как сегодня передают мастера высоких технологий или даже физики или биологи. Но с другой это — зародившаяся в средневековой Европе идея всестороннего формирования личности, прививка ценностей, без которых общество рассыпается на ртутные шарики, и воедино их не сплавит никакой хитроумный ремесленник. И если мы отвергнем идею университета в пользу всемирной системы высоколобых техникумов, мы можем пустить по ветру лучшее из того замечательного наследия, которое на какое-то время сделало нас предметом зависти для всей планеты.