Художник на ощупь

Если бы Царапкин жил в Штатах, он был бы национальной гордостью. Картины его украшали бы офисы первых лиц государства, альбомы репродукций вручались бы почетным гостям. И американцы, гордящиеся каждым достижением соотечественника, как собственным, подмигивали бы приезжим: вон как у нас-то! Нигде в мире такого быть не может, а у нас — запросто. Чтобы безногие плясали — было, чтобы глухие музыку писали — тоже. Но чтобы слепой рисовал, да не абстракции, а портреты и пейзажи — это только у нас.
Но вот как раз у них-то ничего подобного нет, а потому единственный в мире слепой художник живет себе близ метро «Автозаводская» в Москве и продает свои работы — исполненные на больших листах технической бумаги с перфорацией — по пятьсот рублей. Ну, если поторговаться, то по четыреста. Была у него одна маленькая выставка, но скоро, может, сделают большую в Центральном доме работников искусств. И иногда я думаю даже, что это царапкинская удача — родиться в России. За границей его бы, конечно, раскрутили по-страшному, зато и напоминали бы на каждом шагу: инвалид, инвалид! Все мы знаем эту политкорректную практику: на каждом шагу стараются внушить инвалиду, что он такой же, как все, что все его любят, такого полноправного члена общества — и всем этим фарисейством постоянно дают понять: да нет же, ты не такой, это просто мы такие прекрасные! А так — живет себе здоровый мужик Сергей Царапкин, 39 лет от роду, зарабатывает массажем, играет в театре главные роли, по специальности является историком, рисует пейзажи и портреты, потихоньку их продает постоянным клиентам по массажу. Начинается даже в московских артистических кругах некоторая на него мода, потому что техника уж очень своеобразная. Особенной популярностью пользуются его эротические рисунки и скульптуры. Одну из них, не очень приличную, он не продает, а показывает только после долгих уговоров. Называется «Леший и русалка», выдолблена из огромного цельного пня. Апофеоз жизнерадостного язычества. У русалки вот такие, у лешего вот такой.
В свободное время он в походы ходит. Когда вы читаете этот номер газеты, он уже на Селигере. Отбирает там интересные древесные корни для новых работ и купается. Никаких тебе грантов, дотаций и программ государственного вспомоществования. Расслабляться особо некогда. Никто и ничто не напоминает ему, что у него зрения по 0,02 процента на каждом глазу, что он инвалид первой группы и видит вокруг себя не фигуры, не лица, не буквы, а размытые пятна разной величины. Цветов он не различает вовсе.
А может, это мухлеж?
О Царапкине я узнал из «Времечка». Сюжет про него снял корреспондент Роман Побединский. Я не поверил и пошел выводить Побединского на чистую воду.
— Ну, сходите к нему сами, — обиделся Побединский.
Царапкин оказался жутко занятым человеком. С утра у него был сеанс массажа (клиентов он принимает на дому), потом очередная репетиция (Боярский в «Закате» Бабеля, трудная характерная роль), вечером спектакль в том же театре (Сатин в «На дне»), а назавтра он идет в кружок бального танца.
Точно мухлеж, понял я. Инвалид — танцы бальные! Сатин — там одного текста страниц на двадцать! И я пошел разоблачать Побединского.
Мне открыла помощница Царапкина. Сам он ждал в кабинете. Решительно направился ко мне и уверенно протянул руку. На диване заранее разложены были лучшие работы — все на тех же огромных листах с перфорацией («Это мне отец с работы приносит — у него много. Они большие, удобные»).
— Ладно, Сережа, — сказал я как можно мягче. — Скажите честно: вы ведь видите!
— Конечно, вижу! — радостно кивнул Царапкин. — Две сотые процента. Крупные предметы вполне угадываю.
— Ну, вот я стою. Что вы видите?
— Пузо вижу!
— Гм. Пожалуй, вы действительно не очень хорошо видите. Где же здесь пузо? Разве это пузо? Это так...
— Ну конечно! — снова кивнул Царапкин. — Я же говорю: только очень большие предметы...
Зрение начал терять в 9 лет
Вообще ему чрезвычайно льстит, когда гости не верят. Потому что Царапкин легко и хорошо готовит, отлично ориентируется у себя в комнате, отличается большой физической силой, активно интересуется женщинами и пользуется у них успехом. Его руками изготовлена в доме масса полезных вещей — вешалки, подставочки, полочки; около кровати стоит огромная деревянная абстрактная скульптура.
— Это комель был, валялся на огороде. Я только гниль выдолбил. Посмотрите, как закручен, какая фактура дерева: лучший образ движения!
Зрение он начал терять в третьем классе, врачи так и не поняли, что послужило первопричиной атрофии зрительного нерва: сначала маленький Царапкин сильно ударил себя по лбу молотком (неудачно замахнулся), потом перенес тяжелый грипп с осложнениями. К четвертому классу он не видел уже почти ничего. Сейчас видит только то, что подносит к самым глазам. Не различает лиц. Не может читать, кроме как по Брайлю. Рисовать начал семь лет назад.
— Я никогда раньше не пробовал, все вообще очень странно вышло. В 1988 году, если помните, было тысячелетие крещения Руси. Настоящий бум церковный. А я вообще ездить очень люблю — решил поехать в один из северных русских монастырей, пожить немножко. Поехал, избушку снял. Там много художников тогда жило, я с ними разговаривал... И это действительно было потрясение, но как-то оно странно на меня подействовало: каждого ведь в свою сторону пробивает. Один фанатиком веры становится, другой паломничать уходит, а я вдруг почувствовал желание рисовать и лепить. Начал с глины: ее ведь пальцами чувствуешь. Потом перешел на дерево, хотя макет первоначальный всегда делаю все равно в пластилине. А дальше почувствовал, что — как бы сказать — вижу руками. И значит, могу рисовать.
— Но вы же цветов не различаете!
— Поначалу только графика была. Я иногда рисовал пейзаж — весь одним цветом, — но брал, допустим, красный мелок. По ошибке. И получался красный лес, красный мост через ручей... Говорят, это даже интересней, сразу какая-то тревожность добавляется. Я могу иногда для воды взять лиловый, для неба — желтый, и есть ценители, которым это нравится. Получается фантастический такой вечер.
Красные реки в синих берегах
И действительно, в царапкинских пейзажах с коричневыми избами и розовым небом есть особенная нежность и тревога. Его зеленые и красные реки среди синих лесов заставляют вообразить рассвет в пустынной, никем не виданной местности. Работает он по преимуществу пастельными мелками.
— Для меня идеально было бы рисовать сразу пальцами. Чем ближе контакт между рукой и бумагой, тем лучше. Вот кисть — она мне уже неудобна, слишком далеко от линии. Мне надо, чтобы я линию чувствовал, вел ее сам: вот видите — работа моя маслом. Это так пальцами и сделано. Но я в этой технике с тех пор не работал — перемазался весь.
— Это автопортрет?
— Ну да. Я себя так представляю.
— Похоже представляете.
— А мелок — он чем удобен: продолжение руки. И потом, их разложить можно в определенном порядке. Мне так и раскладывают: здесь красный, здесь желтый. Так что я теперь не путаюсь. Вот с утра нарисовал сегодня маску египетскую: какого она цвета?
— Кирпичного.
— А! Ну, значит, все правильно. А фон?
— Серый, со штриховкой.
— Да, я так и хотел.
Массаж — это труднее, чем с деревом работать
Царапкин с детства интересовался историей и окончил истфак педагогического института, но в специальную московскую школу для слепых и слабовидящих (где и учатся, и преподают инвалиды) устроиться не смог. Там огромный конкурс, и ему попросту не хватило места. Почему-то среди слепых больше всего именно историков. И я даже догадываюсь, почему. Во-первых, у них исключительная память на даты и цифры — качество для историка нелишнее. А во-вторых, они умеют различать главное, не отвлекаясь на пестрые мелочи: слабовидящие видят только очень крупные вещи. Слепой социолог Ракитов с поразительной точностью предсказал в начале девяностых все, что случилось в последующие десять лет.
Не сумев устроиться на должность учителя истории, Царапкин не огорчился и окончил двухгодичные курсы массажа, специально для слепых. Для многих это стало спасением — слепые массажисты ценятся исключительно высоко. Специалисты утверждают, что ни у кого нет таких чутких рук.
— Массаж — это трудно. Это труднее, чем по дереву работать. Дерево — оно, конечно, твердое, семь потов сойдет, пока лишнее уберешь — я потому и не продаю деревянные скульптуры, что мне каждая слишком трудно дается. Это как ребенка родить. Но массаж — тут ведь не только сила нужна. Главное — чтобы он для клиента был в удовольствие. Если синяк оставишь или вообще боль причинишь — это все, провал, низкая квалификация.
— Извините за личный вопрос: а жена зрячая у вас?
— Зрячая. И первая тоже зрячая была. Хотя я ваш вопрос понимаю — у слепых чаще всего браки между собой. Некоторым кажется — так проще. Но нынешняя моя жена — это второй режиссер в нашем театре. Вот она, на стене...
— Да... Довольно откровенно.
— Да нет же, куда вы смотрите! Ниже, где фотография. Вот.
— А сверху — это что у вас? (Расположение работ на своих стенах Царапкин помнит идеально.)
— Сверху — это просто рисунок, натура обнаженная. Я таких женщин не очень люблю, худых. Мне нравится, чтобы женщина была похожа на женщину.
— А это... с натуры?
— Да как же я могу обнаженную с натуры писать? На ощупь? Это все из головы. И вот эта тоже... и эта...
— Я гляжу, эта тема в вашем творчестве занимает серьезное место.
— Ну... она и в жизни занимает...
Жена у Царапкина — красавица, он это знает и тихо гордится. Хранит в отдельном альбоме ее фотопробы на разные костюмные роли — снимки довольно эффектные. Есть у него и фотографии, где они с женой на море. Она стоит на берегу, а он далеко заплыл.
— Работа в театре вам приносит какие-то деньги?
— Очень редко. Разве на гастроли куда-нибудь поедем... Театр — это для души, я недавно стал этим заниматься, но очень увлекся. У нас театр хороший, мобильный. Потому что и слепые играют, и зрячие. Мы можем в любое помещение поехать и там выступить: вот в театре «Шалом» недавно сыграли «Дневник Анны Франк». Мне больше всего нравится Островского играть...
— Николая?
— Да нет, Александра Николаевича... Купцы у меня, говорят, хорошо выходят.
Так что и играет он все больше здоровых, крепких и самоуверенных малых. Хотя рассказывает о своей театральной карьере с чрезвычайной застенчивостью — как о хобби, которого стыдится. Серьезный человек, а тут игрушки.
Портрет по голосу
— Ну, а теперь порисую. Я вам хочу на память картину сделать.
— Поснимать можно? — спрашивает фотограф.
— Да пожалуйста.
Фотограф щелкает вспышкой. Царапкину она не мешает. Даже не жмурится. Только тут я убеждаюсь окончательно: слепой. Потому что среди портретов его работы поверить в это совершенно невозможно — но он ведь рисует не с натуры. Он рисует, как представляет человека по голосу и характеру. Иногда, если клиент заказывает портрет, — просит самую крупную фотографию и долго, по сантиметру, с огромной лупой изучает ее. Но это редко. Обычно клиенты больше ценят такие портреты — написанные по слуху.
Описать, как рисует Царапкин, — трудно. Но это одно из самых захватывающих зрелищ, которые я видел в жизни. Похожий случай описал Моэм — в «Луне и гроше» полуослепший прокаженный гений Стрикленд рисует свой последний шедевр на стенах хижины. И это акт чистого творчества — он рисует не с натуры, потому что почти ничего не видит; он в полном смысле творит, создает, впервые уподобляясь Богу.
Так вот, видеть, как рисует Царапкин, — это наблюдать творчество в самом чистом виде. Сначала ничего не понятно. «Мой метод называется — метод пятна». Он кладет левую руку на лист: «Здесь у меня нижняя граница, горизонталь». От нее, от этой невидимой горизонтали, он начинает рисовать какие-то горы, холмы: «Погодите, вы еще не понимаете, а я все уже вижу». Потом берет желтый («Это какой у меня? Черт, все перепутал... А и хорошо, пусть будет желтый») — и рисует вытянутое желтое пятно. «Это вода. Но это так — я сейчас сделаю так, что она будет действительно вода». Все это очень быстро, точными и резкими движениями: яростно трет мелком бумагу, потом намечает четыре вертикали — как выстреливает, потом стремительно штрихует серым верхнюю половину картины... «Вот». И вдруг я почти с ужасом вижу, как из хаоса коричневых, желтых и серых пятен проступает совершенно отчетливое болото в лесу, сухие деревья на его краях, бурелом, низкое небо, болезненно-желтый осенний закат. Только что были расплывчатые, размытые контуры, облака, амебы, не пойми что, — и вот оно. Я думаю, Бог примерно так и творил: туда шлепнул глины, туда брызнул воды, там камень покатился, и на тебе — море, берег, облака. Хаос, хаос, а вдруг и пейзаж. И страшно сказать — иногда мне кажется, что он вполне может быть близорук: не зря же ему так нравится все крупное и так мало заботит все мелкое.
Царапкин смущен повисшей паузой.
— Непохоже, да? — говорит он. — Но это метод такой. Я же не сам придумал, я просто вижу так, пятна... Вы можете взять, если хотите. Если в рамку, то перфорации не будет заметно...
Духовное прозрение
Россия, думаю я, — фантастически богатая страна: даже если какой-нибудь сельский подмастерье изготовит тут висячие сады Семирамиды, об этом никто не узнает.
В пятидесятые годы в Штатах увлеклась живописью одна восьмидесятилетняя старушка. Всемирную известность она приобрела под именем Grandma Moses — ее альбомы выходят ежегодно, выставки проходят повсюду. В нынешние времена триумф человеческого духа над непобедимыми, казалось бы, обстоятельствами мало кого впечатляет — может быть, потому, что напоминает остальным о необходимости делать духовное усилие, а большинство этого вовсе не хочет.
Но без этого духовного усилия Россия никогда ничего не преодолеет. И если нам нужен сегодня национальный герой — то вот, пожалуйста, Царапкин. Признание его не испортит — он малый скромный и насмешливый.
Нелишне иногда напоминать человечеству: мы можем то, чего не может никто. Голодать и холодать при немереных ресурсах. Спорить об азбучном. Разбазаривать драгоценности. Но зато у нас есть безногие летчики и слепые художники.
Все-таки компенсация.
Дмитрий Быков