Не отдали б «Москвь»

Министерство культуры подготовило постановление о том, чтобы считать гостиницу «Москва» архитектурным памятником.
Но ведь это легко сказать — подготовило; «Министерство культуры пока никак себя
не проявило», — говорит Борис Евсеев, заместитель директора «Москвы»,
из которой 20 июля съедет последний гость.

«Ельцин у нас на 4 этаже жил»

Не было еще прецедента, чтобы памятником архитектуры становилось здание, достроенное в семидесятые годы. «Москва» ведь не сразу строилась: первую очередь закончили в 1935 году и на тридцать лет прервались, что спасло ансамбль Театральной площади. В семидесятые гостиницу надстроили, реконструировали — отсюда и дата окончания великой стройки. Государство молчит — не хочет защищать «Москву», потому что здание-то знаковое. Символ сталинской эпохи и всего с нею связанного. Это самый центральный отель столицы — ровно сто метров от «нулевого километра», а у него всего три звезды и сантехника двадцать лет не менялась. К тому же Кремль жестоко страдает от отсутствия рядом с ним приличной парковки — а тут, под «Москвой», будет многоэтажный подземный гараж, в том числе, если захотят, и для администрации. Поэтому давайте закрывать и реконструировать: с 20 июня гостиница по требованию мэрии расторгла все договоры с субарендаторами, а 20 июля из нее съедет последний гость.
Я не знаю, кто это будет. Их сейчас в гостинице порядка ста восьмидесяти человек (та часть, которая окнами на Моховую, пустует с 1996 года). Устроиться на ночь можно запросто: комната на двоих — три тысячи шестьсот рублей в сутки, люкс — порядка пяти. Персонала — пятьсот десять человек, не считая ресторана «Столичный». И персонал этот очень нервный, поскольку ему ничего прямо не говорят.
— Нам так сказали: после двадцатого ищите работу, — сообщает Маша, портье, чью фамилию мы по ее просьбе не указываем — жуть до чего все стали пугливые. Прямо аппарат президента, где тоже умоляют не сообщать фамилию, даже если делятся секретами таблицы умножения. — Трудоустраивать в первую очередь будут тех, у кого дети. Ну, у кого возраст предпенсионный — тем, конечно, уже рассчитывать не на что... А горничные у нас немолодые в основном, сами знаете. Старого закала. Это ж гостиница была — кремлевская! Их специально учили, школа была. Там готовили и персонал для кремлевских дач, и для «Москвы». Ельцин Борис Николаевич у нас на четвертом этаже жил, когда его в Москву перевели. Очень вежливый. Да вообще — сколько депутатов, делегатов партийных! Женщины их обслуживали серьезные, никаких шалостей, ни-ни-ни. И девочки по номерам не звонили, это по другим гостиницам, по «Интуристам», а у нас — ни-ни.
— Что, так и непонятно — как со зданием-то решится?
— Да говорят, что 15 сентября начнут демонтаж. А вместо него, рассказывают, построят гостиницу «Париж»...
— Никакого «Парижа»! — решительно перебивает ее портье Лариса, уверенная, что разговаривать с прессой сейчас вообще не нужно — можно только себе навредить. — Тут будет гостиница по чертежам Щусева, как он все задумал, а ему не дали. Это был проект трех архитекторов, Щусев хотел, как лучше, но ему не дали. А теперь его замысел возродят и выстроят точно такую же «Москву», которая даст городу две тысячи рабочих мест!
Поразительно вышколенный тут персонал: он уже понял, что надо все одобрять. Стремительно унюхивает дух эпохи. С журналистами — никаких откровений. И общий одобрямс. Потому что город получит новые рабочие места. Конечно, если даже хвалить на каждом шагу прозорливость Лужкова — нет никакой гарантии, что в новом штате «Москвы» выделят должность; но если не хвалить — не выделят точно.

Сталину понравилось два варианта, и из них уже слепили нечто среднее

Внутрь не пускают. Селиться — пожалуйста, а гулять, в последний раз фотографируя интерьеры «Москвы», — ни-ни. Впрочем, даже если поселят — гулять по остальным номерам, а также по пустующим холлам закрытой части гостиницы не разрешат: демонтаж уже идет полным ходом. Из пустых номеров снимают ванны, обрезают трубы. Сантехника тут хорошая, кое-где — еще с застойных времен, югославская. Чудные голубые унитазы! Ну, если не пускают — нам без разницы: я и так про гостиницу «Москва» знаю достаточно и при желании могу путешествовать по ней мысленно.
Мсье, мадам, прошу вашего внимания! Поедемте на седьмой этаж, там было когда-то кафе «Огни Москвы» — первое кафе, которое я посетил в жизни. Никаких огней, конечно, давно нет — сияет надпись «Балтика», — но кафе это я помню, хрен забудешь. Мать взяла меня туда отмечать окончание первого класса. Заказали мы, как крутые, лангет с яйцом: не надо, сказала нам официантка, он у нас жесткий. Возьмите лангет с овощами! Лангет с овощами не поддался ни одному ножу, не жевался и не глотался целиком, мы с матерью успели целую былину сочинить — как Илья Муромец бился с котлетой, и зубом ее терзал, и копьем, и конем топтал — а котлета лежит целехонька! До сих пор интересно: каков же был тот лангет, что с яйцом?! А вот, силь ву пле, пятый этаж: тут был когда-то верхний буфет, только что закрытый. В этом буфете кормились военные корреспонденты, приезжавшие с фронтов и жившие в гостинице «Москва»: семьи в эвакуации, дома холод, голод, затемнение, а здесь своего рода штаб московской военной журналистики. Варился тут знаменитый кулеш — в огромном чане, позаимствованном из прачечного цеха: сюда высыпали корреспонденты все свои пайки — крупу, консервы мясные и рыбные, гостиничное начальство подбрасывало картошки... Суп получался изумительный, и питались им Эренбург, Симонов, Фадеев, Шолохов (написавший тут же, кстати, «Науку ненависти»)... Номер Эренбурга как раз и был на пятом этаже: тут у него стоял ламповый приемник, и главный отечественный военный публицист с удовольствием слушал, как Геббельс в Берлине обещает повесить его первым после взятия Москвы. Кстати, во время своих московских гастролей останавливались тут и Хикмет (впоследствии получивший в Москве жилье), и Неруда, и Рафаэль Альберти — в общем, мемориальных досок хватило бы закрыть весь фасад.
Опять же, силь ву пле, спустимся пониже: если ночами по гостинице «Москва» и бродят призраки, то по третьему этажу. Тут селились во множестве делегаты партийных съездов, конференций и прочих официальных мероприятий: гостиница открылась 20 декабря 1935 года (аккурат в день моего рождения, до которого оставалось тридцать два годика). Ее и строили в основном для всяких партийных мероприятий. Делегаты их обычно долго не заживались и ротировались стремительно: выступил, стяжал овацию, пришел домой — засада; выступил, похвалил Сталина, сподобился персонального рукопожатия, пошел домой — не дошел. Я честно расспрашивал персонал: было ли такое, чтобы брали прямо здесь? Отвечают: не знаем. В горбачевские времена, понятно, уже не брали. Да и редкостью был арест прямо во время съезда или пленума...
Зато об атмосфере страха, в которой жили обитатели и создатели гостиницы «Москва», свидетельствует каждый ее кирпич. Дело в том, что проект был создан двумя выдающимися конструктивистами — Савельевым и Стопраном (последний — создатель знаменитого дома Сахартреста на третьей Ямской). «Москва» как раз и есть памятник перехода от вполне еще революционного, прагматичного конструктивизма — к тяжелому сталинскому классицизму, получившему название «Стиль вампир». Неоклассицистом был как раз Щусев, курировавший проект сверху, — легендарный строитель мавзолея. Щусев настаивал на классическом, помпезном фасаде — Савельев и Стопран хотели как попроще; на утверждение Сталину отправилось два варианта. Сталин, в архитектуре не смысля, подписал оба (правда, есть легенда, что подписал-то он один, но хвостик подписи залез на другой — переспрашивать не решились). Короче, сделали из двух фасадов один компромиссный — отсюда и уникальность стилистического решения.

Реконструкция обошлась бы на $200 млн. дороже

— В жизни я не думал, — говорит директор Государственного института искусствознания Комеч, — что мне придется защищать памятник сталинского волюнтаризма от волюнтаризма новых времен...
Ему вторит Михаил Швыдкой, министр культуры России, не устающий повторять, что гостиница «Москва» — уникальный памятник не столько архитектуры, сколько истории. Не в каждом здании у нас Эренбург с Шолоховым кулеш ели, хотя и терпеть друг друга не могли. Но ситуация нынче такова, что цены на землю в центре Москвы сделались рекордными на европейском фоне, и просто так держать рядом с Красной площадью исторический памятник становится накладно. Был, конечно, вариант — перестроить; но здания, возводившиеся в эпоху волюнтаризма, перестройке не подлежат, поскольку возводились очень быстро и очень халтурно. «Москва» стоит на остатках фундаментов старых домов Охотного ряда; реконструкция ее влетит миллионов в шестьсот — тогда как полная деконструкция с возведением на ее месте новой аналогичной гостиницы обойдется в четыреста. И заинтересовались этим проектом многие — французы, в частности (отсюда, вероятно, и слух про «Париж»)...
Одного нынешнего постояльца «Москвы» я, кстати, отловил в ресторане «Столичный»: человек из Дагестана, вполне солидный, приехал договариваться о том, чтобы открыть у себя в Дагестане консервный завод. Тоже будет давать много рабочих мест, и фрукты дешевые. Только местные власти требуют откат очень большой — двадцать процентов; так вон он пытается в Москве, остановившись в «Москве», эти деньги выбить с центра. У него с собой подробный бизнес-план. Думаю, его желание остановиться именно в гостинице «Москва» — остаток тотемного мышления, что-то вроде жертвы городу: вот, поселюсь в «Москве» — тогда и сама столица будет ко мне благосклонна. Он кушает салат «Столичный» (90 рублей), пьет водку «Столичная» (70 рублей за 50 граммов). И думает, что сам стал столичный. Гостиница ему очень нравится — торжественно, тихо, еще и прохладно вдобавок...
Из истории слова не выкинешь, а вот из архитектуры — запросто. Я и сам не убежден, что в центре Москвы надо оставлять остров сталинизма. Я просто не уверен, что борьба со сталинизмом в архитектуре так уж обязательно приведет к появлению шедевра на месте брутальной, старой, плохо оснащенной, но все-таки стилистически цельной гостиницы «Москва». Потому что наш опыт борьбы с тоталитаризмом, на смену которому всегда приходит коммерциализованная пошлятина и полное уже забвение всех законов, не внушает мне в этом смысле никакого оптимизма. А стиль позднелужковского застоя ничем не лучше раннесталинского — не зря же под это дело воскресили проект классициста Щусева.
Дмитрий Быков.