Невидимые даже после смерти

Как траур, мемориалы и ритуалы памяти становятся для ЛГБТК+ людей способом сопротивления

ЛГБТК+ людей часто заставляют скрываться не только при жизни, но и после смерти. Даже после гибели квир-человека общество нередко стремится вернуть его в рамки одобряемой «нормы»: стирает идентичность, запрещает партнёрам участвовать в похоронах, навязывает паспортное имя, а не предпочитаемое. Поэтому траур для ЛГБТК+ сообщества оказывается не просто личным переживанием утраты, а формой сопротивления. Борьба идёт не только за право жить открыто, но и за право достойно уйти из жизни.

Камерунский антрополог Базиль Нджио в работе «Смерть без траура: гомосексуальность, homo sacer и допустимая утрата в Центральной Африке» описывает похороны своей студентки, утаивавшей от семьи отношения с женщинами. В разгар прощания одна молодая женщина подошла к гробу и, не выдержав, назвала покойную своей возлюбленной. Отец девушки пришёл в ярость: он заявил, что «в его доме не скорбят по гомосексуалам», потребовал прервать церемонию и запретил приносить тело дочери домой. В итоге, похороны прошли без поминальных бдений, и студентку похоронили в тот же день на городском кладбище Дуалы, а не в родной деревне, как планировалось изначально.

Для Нджио эта сцена становится примером того, как общество разделяет смерти на «хорошие» и «плохие». «Хорошая» смерть — это конец хорошей, одобряемой обществом жизни. Оплакивания и пышного траура достойны те, кто жил долго и насыщенно, оставил после себя много детей и внуков, соблюдал законы нравственности. Таких похоронят надлежащим образом, их помянут толпы скорбящих. Под категорию «плохих» попадают люди, чей образ жизни считается аморальным и маргинальным — в том числе речь идёт о тех, чья сексуальная и гендерная идентичность не соответствует гетеронормативным стандартам. С распространением эпидемии ВИЧ/СПИДа увеличилось количество «плохих» смертей из-за существующей стигмы вокруг инфекции (55% от всех в мире живущих с ВИЧ находятся в Восточной и Южной Африке). Подобным людям отказывают в полноценных, полных горевания проводах. Во-вторых, «плохие» смерти заслужили негативный статус из прагматических соображений — расходы на место на кладбище, на похоронные церемонии для недостойного кажутся пустой тратой времени и денег. «Хорошая» смерть — непереносима; «плохая» — допустима.

Нджио сравнивает «плохих» покойных с фигурой homo sacer, которую итальянский философ Джорджо Агамбен называл воплощением «голой жизни» (nuda vita) — существования, полностью исключённого из правового порядка. В Древнем Риме homo sacer можно было безнаказанно убить, но при этом нельзя было принести в жертву в ходе религиозного обряда; то есть человек находится вне законов человеческих и божьих.

Подобная логика продолжает существовать и сегодня. Сторонники натализма, сводящие ценность человека исключительно к репродуктивности, воспринимают гомосексуальность как угрозу самому обновлению жизни; гомоэротика для них — анти-жизнь, каннибализм. В результате ЛГБТК+, маргинализованные до крайности, лишаются права на достойные похороны: вне базовой гуманности и вне ритуала — их полностью исключают из ткани общественных отношений.

В России особенно заметно, как насилие над ЛГБТК+ людьми соединяется с государственным или квазигосударственным контролем над памятью. Похороны — один из самых консервативных, неприкосновенных обрядов, поэтому стирание через отказ в достойном погребении наглядно показывает, насколько далеко власть продвинулась в установлении тотального контроля над человеческой жизнью. Зелимхан Бакаев, чеченский певец, был убит в 2017 году из-за подозрений в гомосексуальных связях.

Зелимхан Бакаев

Официально чеченские структуры отрицают свою причастность к смерти Бакаева, но согласно «СК SOS» силовики казнили артиста по личному распоряжению главы Чечни Кадырова, а тело передали родственникам с приказом «похоронить как собаку». Данный пример иллюстрирует, что вопрос памяти и поминовения для квир-людей имеет экзистенциальный характер: скорбь определяет, кто вообще может считаться человеком и гражданином, а кто — нет. Одна из опрошенных активисток, Лилия Вежеватова, — координаторка ФАС (Феминистское Антивоенное Сопротивление), редакторка квир-зина «лгбт-пропаганда», — отмечает, что «если чью-то жизнь можно официально “отменить” после смерти, значит, и жизни тех, кто сейчас жив, не имеют никакой гарантированной ценности».

Аделаида (имя изменено), саунд-художни:ца и независимая архив-активист:ка из России, специализирующаяся в death studies (междисциплинарное направление, в рамках которого изучают отношение человека к смерти), видит поминовение как способ выйти из линейного времени.

«Такой дискурс предписывает нам двигаться вперёд, быть одержимыми прогрессом. Я бы сейчас описал:а своё ощущение времени и пространства как лабиринт, в котором есть место самым разным встречам — в том числе с умершими. Поминовение — это способ соседства с ними».

Отсюда публичные практики памяти становятся своеобразной формой социальных отношений, параллельных отношениям с живыми.

«На технопати в петербургском мукомольном цехе мы вышли покурить с моим знакомым, и вдруг он поделился своей болью. Как ВИЧ-позитивный человек из квир-сообщества, он думал о смерти и пытался поговорить с мамой о своих похоронах. В какой-то момент он буквально пришёл в отчаяние и сказал: “Но ведь она не положит мне в гроб туфли на шпильках!”

Я думал:а, как его утешить, и пообещала прикопать их ему — это такой легальный способ передать посылку на тот свет, знакомый мне с детства.

В свете этой истории я бы сказал:а, что стирание сообщества начинается с отказа в предпочитаемом типе похорон, прощания, посмертного лука и вообще в праве на альтернативу. Невидимость начинается там, где тебя выбирают похоронить “как нормального”. Я бывал:а на публичных поминовениях погибших трансдевушек в Армении и Грузии — и там безусловно воспринимаешь личное как политическое».

Таким образом, траур — очень сильный инструмент для вывода не только смерти, но и жизни ЛГБТК+ людей из области маргинального. Когда даже в более, казалось бы, либеральных США и в Европе часто похороны ЛГБТК+ персон не обходятся без скандалов, любой выход в публичное пространство превращается в политический акт, обличающий преступность сложившейся общественной системы. Никакой биополитикой нельзя оправдать лишение человека права на достоинство, закреплённое и в статье 21 Конституции РФ, и во Всеобщей декларации прав человека ООН. Будучи уязвимой и стигматизированной группой, квир-сообщество постоянно сталкивается со структурным насилием (нередко с летальным исходом), которое уже воспринимается как норма. Отсюда смерть становится ключевым вопросом в политической борьбе ЛГБТК+, потому что за ней скрывается на самом деле борьба за жизнь. Поминовение включает обратно в социум тех, кого государство и общество объявило homo sacer. Память — противоядие от государственной идеологии, прощающей преступления на почве ненависти.

Аделаида отмечает, что любое публичное или более камерное, домашнее поминовение — всё же не только объединяющий жест солидарности, но и способ заботы друг о друге во враждебном мире. Такой взгляд снова подводит к сложно устроенной социальной ткани, которая включает в себя тех, кого давно нет рядом, — и делает их даже после смерти активными участниками жизни.

«Я знаю несколько случаев, когда персоны собирались небольшим кругом и устраивали поминки без церковных свечей и рюмки водки, накрытой хлебушком (ничего не имею против, но погибшей это не подходило). Все приносили белые цветы и белые свечи, ставили её любимую музыку, называли предпочитаемым именем.

Мне нравится думать, что заботиться можно не только о живых существах. Подумать или рассказать о человеке в предпочитаемых местоимениях, какие-то истории из жизни вспомнить, поделиться вкладом в сообщество — всё это важно.

Мы не обязаны придерживаться навязанных норм прощания; их хочется каким-то волшебным образом оквирять. Я имею в виду — придумывать свои формы поминовения и делиться ими внутри сообщества».

Мемориалы представляют один из самых ярких способов включения когда-то исключённых обратно в социальную, культурную и даже урбанистическую систему. Сейчас в Европе и за её пределами установлены монументы, увековечивающие память о преследуемых нацистами геях и лесбиянках во время Второй мировой войны: Мемориал гомосексуалам — жертвам нацизма в Берлине, Гомомонумент в Амстердаме, Розовый Треугольник в Сиднее, Памятник преследуемым ЛГБТ-людям в Барселоне.

Мемориал гомосексуалам — жертвам нацизма в Берлине

Большинство монументов так или иначе осмысляют перевёрнутый розовый треугольник — наподобие нашивки на арестантской форме, которой отмечали гомосексуальных мужчин в Третьем рейхе. Стоят они не изолированно, а включены в активную городскую среду, соответственно, нормализируют присутствие ЛГБТК+ в общественном пространстве.

Однако не стоит забывать, что официально установленных мемориалов удалось добиться только благодаря упорству активистов, пытавшихся согласовать подобные проекты аж с 1960-х! Самая первая мемориальная доска, посвящённая ЛГБТ-жертвам национал-социализма, появилась лишь в 1984 году в бывшем концлагере Маутхаузен в Австрии.

мемориальная доска, посвящённая ЛГБТ-жертвам

В странах с жёстко контролируемой политической повесткой мемориальные таблички и самодельные памятники, возможно, не простоят долго, но стремление присвоить себе место в пространстве — уже форма сопротивления и заявление о праве на память. Попытка установить мемориал в форме розового треугольника была предпринята и в России в 2018 году у здания постоянного представительства Чечни в Москве: ЛГБТ-активисты таким образом хотели почтить память преследуемых в Чечне геев, о массовых задержаниях и убийствах которых стало известно после публикации «Новой Газеты» в апреле 2017. На треугольнике изобразили силуэт республики с подписью: «Помним. Скорбим. Вечная память».

Мемориал у здания постоянного представительства Чечни в Москве

Знак простоял всего два часа, прежде чем его убрала полиция. Абсолютной формой исключения становится отрицание даже факта существования целой категории людей: в том же году, когда стало известно о пытках и казнях, в интервью с редактором спортивного отдела американского кабельного телеканала HBO Дэвидом Скоттом, Кадыров заявил, что в республике нет геев. Позже добавил: «А если есть, заберите их в Канаду, хвала Аллаху, подальше от нас … чтобы очистить кровь».

В отсутствие возможности установить согласованный памятник, ЛГБТ-активисты по всему миру вписывают свою историю в окружающую реальность, отмечая памятные даты и в их рамках сооружая временные алтари. После жестокого убийства чернокожей рок-музыкантки и транс-женщины Риты Хестер 1998 года в США ежегодно 20 ноября стали устраивать акции памяти и траурные шествия со свечами в честь всех убитых в результате трансфобии. Правозащитники и исследователи в разных странах давно отмечают, что транс-люди представляют наиболее уязвимую категорию среди членов ЛГБТ-сообщества, так как те сталкиваются с насилием в четыре раза чаще, чем цис-персоны.

В России с 2008 года также предпринимались попытки отмечать эту дату в Москве и Петербурге, позже подключились и другие регионы: например, ярославское ЛГБТ-сообщество «Каллисто» с 2017 года организовывало акции памяти в городе. В 2020 они вышли к памятнику Фёдору Волкову со свечами и с бело-розово-голубым флагом трансгендеров, чтобы установить поминальный алтарь, провести пикеты с плакатами. Участники отмечают, что трансфобия на законодательном уровне остаётся скрытой формой дискриминации — пострадавших от трансфобии не видно в полицейской статистике, преследования из-за идентичности классифицируют как бытовое преступление, самоубийство или убийство.

Пикет в Ярославле 20 ноября 2020 года

В некоторых местах постепенно удалось более прочно закрепиться на земле, чтобы почтить память жертв трансфобии: Мексика занимает второе место в мире после Бразилии по числу убитых трансгендерных людей, и в 2023 году друзья одной из пострадавших добились открытия в столице мавзолея, хранящего останки секс-работницы и транс-женщины Паолы Буэнростро, а также ещё 149 транс-женщин. Трагедия, выпавшая на долю Паолы Буэнростро, изменила ход истории мексиканского транс-сообщества. Несмотря на наличие свидетелей полиция через 48 часов отпустила убийцу Паолы, стрелявшего в неё из-за несоответствия голоса с внешностью — это побудило близкую подругу и транс-активистку погибшей Кению Куэвас начать борьбу за восстановление справедливости и в том числе за установку мавзолея. В 2016 власти говорили, что подобное сооружение невозможно; тем не менее, она продолжила выступать с идеей создания пространства, которое бы давало трансгендерным женщинам шанс сохранить достоинство в смерти. Убитых, умерших из-за отсутствия доступа к своевременной медицинской помощи, покончивших с собой транс-персон, а также тех, кто лишился места упокоения из-за пренебрежения со стороны биологической семьи, часто хоронили в братских могилах. Кения создала организацию Casa de las Muñecas Tiresias («Дом кукол Тиресия»), которой со временем удалось договориться со Службой судебно-медицинской экспертизы (SEMEFO), чтобы те позволили забирать тела брошенных на произвол судьбы покойных. В рамках своей деятельности организация начала устанавливать личности погибших транс-людей, проводить похороны и траурные церемонии, устанавливать надгробные таблички с выбранными трансгендерами при жизни именами. Возвращение достоинства и чести в смерти постепенно привело к тому, что в 2024 году штаты Наярит и Мехико ввели в уголовный кодекс закон имени Паолы Буэностро, криминализирующий трансфемицид — сейчас за подобное уголовное преступление можно получить до 70 лет лишения свободы. Помимо этого, Генеральный прокурор Эрнестина Годой принесла публичные извинения за злоупотребления, допущенные властями в ходе расследования дела Паолы (отпущен убийца, мисгендеринг, деднейминг, редукция к стигматизированной социальной роли). В настоящий момент за поимку обвиняемого назначена награда в размере 500 000 песо — его собираются судить по новой статье.

На торжественной церемонии закладывания первого камня мавзолея Кения Куэвас отметила:

«Когда мы перестаём помнить людей, именно тогда они по-настоящему умирают. Я хочу, чтобы женщины жили вечно, чтобы их жизни и их идентичности были признаны. Это и есть часть справедливости — по крайней мере, той справедливости, в которую верю я. Право на достойную смерть должно принадлежать каждому. То, что объединяет нас сегодня, — это не смерть, а память».

Однако существуют контексты, где даже сама возможность разговора о поминовении ЛГБТК+ вызывает вопросы. Отдельного исследования заслуживают попытки создания мемориалов или акций поминовения ЛГБТ-военных. Здесь сразу возникает два препятствия: во-первых, в национальной памяти война сакрализуется — альтернативные интерпретации не допускаются, явление превращается в неприкосновенную часть коллективной идентичности. Во-вторых, сама военная сфера исторически конструируется как пространство гипермаскулинности, в котором одновременно сосуществуют интенсивные формы мужской гомосоциальной близости, — эмоциональной, телесной, бытовой, — но при этом жёстко табуируются любые негетеронормативные проявления. В подобном контексте неизбежна радикальная маргинальность любого допущения существования ЛГБТ-людей среди военных, а уж тем более — траур по погибшим. Однако на постсоветском пространстве члены сообщества находят в себе силы и ресурсы открыто говорить о вкладе ЛГБТ+ в общую борьбу. Например, 9 мая 2020 года активисты ярославской ЛГБТ-движения «Каллисто» Александр Деррек и Ярослав Сироткин возложили цветы к Вечному Огню, а затем возле мемориала провели пикет с плакатом «Никто не забыт — ничто не забыто. Геи тоже воевали в ВОВ».

Пикет 9 мая 2020 года

В российском контексте почти гарантирована острая реакция на подобное заявление у представителей самых разных социальных слоёв, поскольку Великая Отечественная война так или иначе затронула все семьи СССР. Кроме того, десятилетиями победа в войне использовалась в качестве политического инструмента — в том числе, абсолютно стирающем квир-людей. В интервью изданию «Радио Свобода» пикетчики подчёркивают, что они не преувеличивают роль ЛГБТ в войне и не отрицают значения других групп людей — они просто хотят сказать, что ЛГБТ тоже достойны памяти наравне со всеми. О присутствии ЛГБТ среди воевавших во Второй мировой войне известно крайне мало, так как многие были вынуждены скрываться, чтобы не попасть под преследования, закреплённые законодательно; однако кое-какие данные сохранились — например, о ветеране, члене КПСС, председателе колхоза Юхане Оясте.

После февраля 2022 года движение ЛГБТ-военных в Украине стало более открытым и активным: сейчас в стране вопрос о правах квир-сообщества рассматривается, как оппозиция империалистическим и тоталитарным ценностям российской власти, инициировавшей вторжение. В условиях вооружённого конфликта траур неизбежен — в 2025 году активисты установили временный мемориал в Киеве воевавшим за ВСУ ЛГБТК+. Инициаторы акции сталкивались с угрозами. И в случае с ветеранами Второй мировой войны, и в ситуации с современным российско-украинским военным столкновением, важно понимать, что пока тема войны и службы в армии считается слишком неприкосновенной, чтобы допустить поминовение ЛГБТК+, — как будто те могут осквернить память остальных, — квир-сообщество в приобретении прав не продвинется.

Как было неоднократно показано ранее, перемены инициируют низы: активисты и неправительственные организации. В некоторых случаях, когда доминирующие институции отказывают в праве на ритуал, функции признания берут на себя альтернативные религиозные сообщества. Так, в 2022 году представители алевитов (течение в исламе) в Турции публично заявили о готовности проводить похоронные обряды для ЛГБТК+. Подобные практики позволят исключённым из социального и религиозно-ритуального порядка вернуться в пространство человеческих отношений, то есть выйти из навязанного государством и обществом состояния homo sacer — существования вне законов человеческих и божественных.

Наконец, важно упомянуть, что в условиях социального исключения и высоких рисков столкновения с насилием представители ЛГБТ-сообщества связывают траур не только со смертью конкретных людей. Фем-активистка Лилия Вежеватова подчёркивает, что «люди могут горевать не только по умершим, но и по утраченной безопасности, возможности жить и строить отношения открыто. Особенно в сообществах, которые сталкиваются с репрессиями или вытеснением <…>. Можно горевать об утрате нормального будущего, потерянных связях, о том, что уже нельзя реализовать, по крайней мере, оставаясь в своей стране».

Такое состояние идёт рука об руку с понятием disenfranchised grief («непризнанное горе»), введённым доктором Кеннетом Дж. Дока, старшим вице-президентом программ поддержки переживающих утрату в американском Фонде хосписной помощи. Док определяет disenfranchised grief как утрату, которой отказано в праве на существование: объект потери не признаётся социально значимым, а потому не существует ни языка, ни ритуалов, символически позволяющих его проживать. Пусть подобное горе и остаётся абсолютно вытесненным, тем не менее оно — постоянная переменная в жизни современного квир-сообщества. Аделаида, как и Лилия, подтверждает:

«Мне приходят на ум разговоры об утрате безопасных пространств и пространств видимости — дома, клуба, квартиры подруги, оставшихся в другой стране и будто бы уже в другой эпохе».

Подводя итоги, полезно обратиться к литературе, наиболее ярко изображающей, что происходит с человеком, абсолютно изолированным, вырванным из структуры коллективной памяти. В антиутопическом романе японской писательницы Ёко Огавы «Полиция памяти» исчезновение вещей сопровождается также исчезновением памяти о них — и в конечном итоге приводит к исчезновению самих людей. При этом тех, кто продолжает помнить, преследует некая Полиция памяти, превращая сам акт сохранения воспоминаний в нарушение. Показательно, что к финалу исчезает и сама героиня-рассказчица, словно подтверждая: лишённое памяти существование — невозможно. Память — политикообразующий инструмент, мощнейший ресурс, который буквально конструирует реальность. Переводя с языка художественных метафор Ёко Огавы, память легитимизирует настоящее, создаёт норму, утверждает ценностные ориентиры. И поскольку столько силы сокрыто в памяти, то она требует признания достоинства того, кого мы выбираем помнить и поминать. А признание достоинства — это уже язык прав человека. Отсюда и единственно возможный вывод: борьба за траур по ЛГБТ-людям из прошлого — форма политической борьбы за права ЛГБТ-людей будущего.

Материал публикуется в рамках конкурса «Журналистика как сопротивление». Конкурс поддерживает независимые голоса квир-авторов, журналистов и блогеров, работающих в условиях цензуры, репрессий и войны.

Источники:

Doka, K. J. (Ed.). (1989). Disenfranchised grief: Recognizing hidden sorrow. Lexington Books/D. C. Heath and Com.

Ndjio, B. (2020) ‘Death without mourning: homosexuality, homo sacer, and bearable loss in Central Africa’, Africa, 90(5), pp. 852–869.