Бабушка Попокамбу

Фрагмент романа Шарля Нодье «История короля Богемии и его семи замков»

В издательстве «Ладомир» в серии «Литературные памятники» только что вышел двухтомник Шарля Нодье, подготовленный Верой Мильчиной. В первый его том вошел роман «История короля Богемии и его семи замков» (1830), а также 14 статей и рассказов 1830-х годов. Все тексты, кроме двух статей и одного рассказа, публикуются на русском языке впервые. Второй том отведен критическому аппарату: статье, примечаниям и большой подборке «Творчество Шарля Нодье в русской печати». Предлагаем ознакомиться с фрагментом романа, а также с предуведомлением, которое Вера Аркадьевна написала специально для читателей «Горького».

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Шарль Нодье. История короля Богемии и его семи замков. В 2 кн. М.: Ладомир; Наука, 2026. Книга I. Издание подготовила В. А. Мильчина. Содержание

Роман «История короля Богемии и его семи замков» — совершенно неконвенциональный и, можно даже сказать, авангардный. В нем два титульных листа с одинаковым названием, но разным оформлением и разными эпиграфами. В нем соседствуют вставные произведения самых разных жанров — от сентиментальной повести до народной сказки, от рецензии (ругательной!) автора на самого себя до истории сгоревших библиотек. Названия всех шестьдесяти глав романа оканчиваются на «-ция» (-tion); одна глава состоит только из звукоподражаний, другая напечатана вверх ногами, в третьей приведен перечень двух сотен насекомых. В романе нет одного главного героя, но зато повествователь делится на три ипостаси, которые время от времени вступают между собой в перепалку. Первое издание сопровождалось иллюстрациями Тони Жоанно, которые являются полноправными участниками книги. Наконец, по тексту рассеяны цепочки синонимов, самая длинная из которых состоит из пятидесяти трех эпитетов.

Некоторые из этих особенностей хорошо видны в предлагаемом фрагменте. В нем есть цепочка из 53 эпитетов (самая длинная в романе), он кончается главой, напечатанной вверх ногами. В нем видно, как Нодье сплавляет в единое целое патетику и иронию, сон и явь, ученые термины и исторические аллюзии. Упоминаемая во фрагменте бабушка Попокамбу — родственница вымышленного короля, правителя вымышленного же государства Томбукту (не путать с реальным африканским городом!). Все происходящее снится повествователю, якобы присутствующему на заседании института Томбукту (язвительная пародия на Французскую академию). Не досмотрев одного эпизода сна, рассказчик поворачивается в постели на другой бок.

Публикуемый фрагмент, как и весь роман, подробнейшим образом откомментирован в книге, но в публикации на «Горьком» комментарии опущены. Отсылаем за ними читателей к самой книге.

В. А. Мильчина

Эксгумация

Повернулся я как раз в сторону другого стола, за которым царствовал крохотный старый актикварий, сухощавый, бледный, заскорузлый, потертый, истрепанный, заржавевший, подержанный, изношенный, разглаженный, подчищенный, которого обнаружили между двумя амфорами в допотопной крипте при раскопках фундамента большой пирамиды и которому его мумиеобразное бессмертие даровало привилегию бессрочно командовать всеми мумиями, какие сыщутся на поверхности земного шара от узких пещер гуанчей до глубоких подземелий египтян. Стол его охраняли четыре гордые мумии монархического и королевского вида; они стояли, уткнув руки в боки, держа нос по ветру, сверкая живым взором, вытягивая сильные ноги.

А перед ним покоилась еще одна мумия, бесконечно грациозная, бесконечно хрупкая, бесконечно милая!

Наивное чело невинностью сияет!
Полунагая грудь любовь к себе внушает!

— С какой нежностью, должно быть, обнимала тело возлюбленного эта сладострастная рука! С какой вольностью, должно быть, отдавалось это гибкое и чуткое тело в руки возлюбленного! —

Неведомая, неодолимая сила влекла меня к этой мумии! Я устремился бы к ней, когда бы чувство почтения меня не остановило.

— Господа, — сказал актикварий, — сия юная особа — бабушка Попокамбу.

Операция

— Кроткий и трогательный образчик всех добродетелей, — продолжал актикварий, обращаясь к мумии, —

Зачем были вы похищены во цвете младости у великой нации, видевшей в вас украшение и надежду!..

Гибельная и непостижимая судьба, предъявляющая смертным самые редкостные добродетели лишь для того, чтобы напомнить, что в подлунном мире нет ничего долговечного и что божественные прообразы самого совершенного человеческого устройства покидают сей мир быстрее всех прочих!..

Да будет же нам, по крайней мере, позволено, о целомудренная и славная прародительница наших повелителей, оплакивать вашу участь неиссякаемыми слезами и всякий год сажать новые цветы на вашей могиле! Дщерь и праматерь королей, да будет вам земля пухом!..

Закончив это патетическое обращение, он вооружился свеженаточенным скальпелем, вонзил его очень глубоко в грудь королевы-матери между двумя ключицами и разрезал тело вдоль до самого пупа.

Цель этой операции, внушившей нам с Брелоком священный ужас, состояла в том, чтобы проверить, в самом ли деле нашим глазам предстала юная и прекрасная принцесса, Изида, Астарта, Венера Томбукту, Alma Popocamba, воспетая неведомым гриотом из племени волоф, — ведь, как всем известно, местный закон с незапамятных времен предписывает людям высокого рода хранить свидетельство о смерти в желудке ради удобства научных изысканий.

— Это она, — сказал актикварий, бережно предъявляя публике, застывшей в ожидании, прелестный пергаментный свиток,

Тонкой белой лентой скрепленный,
Золотым обрезом преображенный,
И такой чистый,
Такой нарядный
И бархатистый —
Такой белый,
Такой спелый,
Такой приятный,
Такой опрятный,
Такой ясный,
Такой прекрасный,
Такой ладный,
Такой складный,
Такой славный,
Такой забавный,
Такой радостный,
Такой сладостный,
Такой ровный,
Такой любовный,
Такой гладкий,
Такой сладкий,
Такой бравый,
Такой правый,
Такой узорный,
Такой задорный,
Такой проворный,
Такой бесспорный,
Такой прочный,
Такой непорочный,
Такой глаженый,
Такой слаженный,
Такой украшенный,
Такой напомаженный,
Такой надушенный,
Такой отутюженный,
Такой заслуженный,
Такой суженый,
Такой пригожий,
Ни на кого не похожий,
Такой горящий,
Такой блестящий,
Такой настоящий,
Такой бодрящий,
Такой парящий,
Такой животворящий,
Такой сияющий,
Такой мерцающий,
Такой порхающий,
Такой освежающий,
Такой цветущий,
Такой зовущий,
Такой льнущий,
Такой влекущий,
Как будто он явился
Не запылился
Прямо из рукава.

— Это она! — повторил он восторженно с некой неизъяснимой смесью радостного удивления и удивленной радости.

Понять это может только тот, кто видел цесарку, обнаружившую в своей кормушке рубиновый браслет, или одну из наших курочек, нашедшую ножик с перламутровой ручкой.

— Вы можете в этом убедиться, — продолжал он, — если разгадаете вместе со мной вот этот ребус, за толкование которого Королевское общество патентованных охотников за иероглифами выплатит вам крупную премию в процентах от зодиака или от обелиска, от сфинкса или от пирамиды, по вашему выбору и по самому высокому курсу.

(О, я смотрел во все глаза!)

Но дьявол меня раздери, если я увидел что-нибудь кроме

Сирийских белых пеликанов,
Принаряженных цветков лотоса,
Надутых индюков,
Журавлей-столпников,
Улиток-шаровидок,
Безносых с пышным выменем и львиным крупом,
Присевших на корточки болванчиков с собачьими мордами и прочих изидообразных и озирисовидных нелепиц, которые наш актикварий расшифровывал так же бойко, как вы бы разобрали ваш благостный «Отче наш» по печатной книге.

К несчастью, он бормотал так тихо —

А я, да будет вам известно, поклялся забывать дома мою слуховую трубку всякий раз, когда отправлялся на чтение чего бы то ни было!

Вдобавок связь идей оратора была столь тесной,
Их филиация столь резкой,
Их родство столь сокровенным,
Их сцепление столь прочным,
Их соумышление столь неколебимым,
Их изология столь неистребимой,
Их сжатость столь лаконичной,
Что всякий, кто упустил бы…
Не скажу период!
Но хотя бы фразу
— Не скажу фразу!
Но хотя бы вводное предложение —
Не скажу вводное предложение!
Но хотя бы полное значащее сложносоставное словосочетание, такое, как подлежащее со сказуемым или местоимение с глаголом —
Не скажу значащее словосочетание!
Но хотя бы слово —
Не скажу одно из тех главных слов, на которых держатся фразы!
Но хотя бы простой корень слова —
Не скажу корень слова!
Но хотя бы самый ничтожный слог —
Не скажу слог!
Но хотя бы одну отличительную букву —
Не скажу отличительную букву!
Но хотя бы одну букву эвфоническую,
Букву этимологическую,
Букву мимологическую,
Букву фразеологическую,
Букву баттологическую,
Букву анагогическую,
Букву диагогическую,
Букву парагогическую —
Не скажу одну из этих букв-паразитов!
Но хотя бы седиль,
Тильду,
Трема,
Закрывающуюся скобку,
Апостроф,
Ударение,
Запятую,
Четвертную паузу,
Придыхание,
Сфирот,
Огласовку, —

Всякий, говорю я, кто упустил бы из этого бормотания самую бесконечно малую толику человеческой мысли, какую только возможно предъявить

БЭКОНУ,

ЛЕЙБНИЦУ

И мне, —

узнал бы о бабушке Попокамбу ничуть не больше, чем знал добряк Мистигри о сомнительном поле священного майского жука. —

И вот на что годится наука! — Бедный Мистигри! —

Признаюсь, что, снедаемый тревожным любопытством, прилежным желанием возбудить тот умственный орган, который вмещает в себя душу, но, однако же, в минуты усталости засыпает не хуже тела, я прибегнул к испанскому табаку. —

Но внимание мое было занято столь прочно —

Пружины моего ума были напряжены с силой столь необычайной —

Способности мои, поглощенные созерцанием этой мумии и развитием ее мистической истории, были так далеки от вездесущности, —

Мое интеллектуальное «я» и мое «я» материальное разошлись так резко и так безвозвратно, —

Вследствие чего, натурально, физические мои движения так мало подчинялись приказаниям моего разума, —

Что в конце концов приключилось то, что, по всей вероятности, приключалось в подобных случаях и с вами: —

Десять раз проведя пальцами по крохотному кусочку полированного ракитника, из которого с таким вкусом изготавливаются неприметные шарниры в той проклятой деревне, где англичане пленили Уоллеса…

(Рассказ об этом завел бы меня слишком далеко, вдобавок я почитаю его совершенно бесполезным.)

Достоверно одно: я опрокинул табакерку, и едкий порошок с ужасающей быстротой распространился в ученой атмосфере. — Несколько тысяч болванов в париках, пораженные одуряющими парами, повернулись вокруг своей оси, а давешние четыре высокие мумии чихнули так громко, что все проснулись.