«Квир-фембой, который выдвигается в депутаты в России 2026 года — это уникальный пример сопротивления»: интервью с кошкомальчиком Даниилом Неоновым

Пожалуй, самый яркий кандидат муниципальной избирательной кампании 2026 года — это 24-летний независимый активист Даниил Неонов. Открытый квир-фембой, выходивший к избирателям в образе кошкомальчика, быстро стал звездой соцсетей и собрал вокруг себя сплоченную команду. Вместе с популярностью пришли и проблемы: задержание, пытки, «карусельные» аресты и повестка в суд по делу о «пропаганде ЛГБТ». В итоге Неонов был вынужден покинуть Россию. Редактор «Первого отдела» Максим Заговора поговорил с активистом о том, как он жил до яркой кампании 2026-го года и как будет жить после.

«Я был тихим партийным функционером»

— Большинство узнало о вас время предвыборной кампании. А что было до этого? Как вы пришли в политику?

— Я заинтересовался политикой довольно давно, еще в 2017–2018 годах, когда узнал про Алексея Навального. Стал разбираться, смотреть, что происходит вокруг. Тогда как раз шли протесты против пенсионной реформы, акции из-за недопуска кандидатов на выборы. Мой путь начался именно с уличной политики — я просто ходил на эти митинги как участник.

Первый раз меня задержали 15 июля 2020 года на акции против поправок к Конституции. Митинг был, как у нас говорят, «несанкционированным».. Итог — первая административная статья, штраф в 20 тысяч рублей и знакомство с независимыми медиа и правозащитниками: собрать деньги на оплату штрафа мне тогда помог YouTube-канал «Быть или…», а юридическую помощь оказывали «ОВД-Инфо» и «Мемориал». Кстати, по той истории мы потом даже выиграли дело в ЕСПЧ.

Потом я столкнулся со стандартным давлением: визиты полиции, предостережения, негласные запреты. На какое-то время я ушел из уличной политики, но интересоваться происходящим не перестал. В начале 2024 года я присоединился к инициативной группе по выдвижению Екатерины Дунцовой в президенты. Помню сбор тех самых пятисот делегатов в Москве, когда нам в здании постоянно отключали свет. Скоро я стал работать в партийном проекте «Рассвет».

— Но не в образе фембоя?

— Нет, тогда я был обычным тихим партийным функционером. Никакого визуального образа фембоя или кошкомальчика у меня еще не было. Я активно работал в Московском региональном отделении «Рассвета», помогал с организацией и с IT, но в публичном поле не светился — хотя фото со мной до сих пор висит на сайте партии.

Свой нынешний образ я примерил только летом 2025 года. Сначала просто гулял в нем, потом стал приходить на партийные мероприятия. На выборы тогда еще не выдвигался.

— Как появился этот образ? С чего всё началось?

— Вся история началась довольно просто: я увидел в интернете фотографию парня в юбке и подумал: «А почему бы не попробовать?» Попробовал, мне понравилась эстетика, и я решил сделать это частью своего внешнего вида.

Сначала примерял вещи дома, а потом набрался смелости и вышел на улицу. Помню даже свой самый первый выход — я пошел прямо в государственное учреждение, в МФЦ. Реакции людей были абсолютно разными: кто-то смотрел с искренним удивлением, кто-то улыбался, кто-то просил сфотографироваться. Но сотрудники МФЦ отреагировали абсолютно профессионально и спокойно, никакой открытой агрессии не было.

— А на улицах сталкивались с агрессией?

— Бывали случаи. Самый запоминающийся эпизод произошел летом 2025 года. Мне в TikTok написал парень, предложил погулять. Мы встретились в парке Речного вокзала, походили, потом сели на скамейку отдохнуть.

Вдруг прямо перед нами останавливается семейная пара. Мужчина начинает докапываться до моего внешнего вида: «Что на тебе надето?» Я спокойно отвечаю: «Мне так нравится. Я к вам не лезу, вы ко мне тоже не лезьте». Он продолжал нагнетать: «На тебя дети смотрят!» Я говорю: «Ну и пусть смотрят, мне без разницы». Разговор накалялся, и в какой-то момент этот мужчина психанул и резко сорвал с меня ободок с кошачьими ушками.

— А вы?

— Я отреагировал мгновенно: достал перцовый баллончик и залил ему лицо. Пока он приходил в себя, за него решил вступиться другой прохожий — попытался схватить меня сзади за шею и применить удушающий прием. Мне удалось вырваться и нанести ему несколько ощутимых ударов по голове. Сцена получилась сюрреалистичной: двое взрослых мужчин получили жесткий отпор от мальчика в юбке прямо на глазах у своих жен и детей. Думаю, этот урок они запомнили надолго.

После этого я пошел в травмпункт, зафиксировал ссадины и написал заявление о нападении. Самое интересное, что полицейские, разбиравшие этот случай, отнеслись ко мне нормально. Уполномоченный из ОВД по морскому транспорту ухмыльнулся и сказал: «Думаю, эти мужики и так достаточно наказаны за то, что устроили».

Конечно, в дальнейшем мне вслед говорили разное, но до физического насилия дело больше не доходило. Возможно, сказывается моя физическая форма: я активно занимаюсь спортом, подтянут, в общем, по мне видно, что дать сдачи смогу.

— Для вас ваш образ — это только эстетика, или в нем есть правозащитный и активистский посыл?

— Современная Россия устроена так, что само появление в таком виде на публике автоматически становится политическим высказыванием. Со мной в этом соглашались многие активисты. Так что политический подтекст здесь, безусловно, присутствует.

Но в первую очередь это продолжение меня самого. На данный момент без этого образа я чувствую себя некомфортно. Это важная часть моей личной идентичности.

«Пообещал себе, что больше никогда не буду прятать то, кем являюсь»

— Вы пошли на выборы в этом образе и наверняка понимали, что такого кандидата до голосования не допустят. Это был пранк?

— Чтобы вы поняли логику моих действий, мне придется рассказать о событиях, которые предшествовали выдвижению. Осенью 2025 года проходил второй съезд партии «Рассвет». Там уже вовсю разгорался внутренний конфликт. Один из членов руководства, Алексей Комелев, поступил со мной откровенно издевательски: он отказался выдавать мне нормальный документ участника и вручил бейджик с надписью «аниматор».

Для меня это стало серьезным ударом по идентичности. А на подобные вещи я реагирую жестко. Если до этого случая я где-то был готов пойти на компромисс и не выпячивать свой внешний вид, то после этой выходки во мне проснулся здоровый радикализм. Я сказал себе, что больше никогда не буду прятать то, кем являюсь.

— Из «Рассвета» пришлось уйти?

— Меня оттуда фактически выдавили за открытую критику руководства. Приклеили ярлык маргинала. Ситуация стандартная: в оппозиционной среде почему-то считается, что «своих критиковать нельзя». Я с этим категорически не согласен: критиковать можно и нужно любой институт, если он допускает ошибки.

Кстати, летом 2025 года на VK Fest у меня взяли интервью, где я публично призвал вступать в партию Дунцовой и назвал себя патриотом. За призыв вступать в «Рассвет» мне сейчас, честно говоря, стыдно. Хотя патриотом России я считаю себя и по сей день.

Мы искренне приветствовали выдвижение Даниила Неонова на выборах 2026 года. Участие в публичной политике в России требует мужества, взаимного уважения сторон и соблюдения правил безопасности.
Что касается эпизода на учредительном съезде, наша позиция связана с безопасностью. Юрист «Рассвета» Владимир Жилкин и приглашенный электоральный юрист просили Неонова сменить наряд на обычную одежду, которая была у него с собой.
На съезде ожидались представители Минюста РФ, велась протокольная съемка. Кроме того, многие делегаты опасались: человек в откровенном наряде, фотографирующийся с госсимволами РФ и флагом «Рассвета» для СМИ и соцсетей, подставит партию под преследование за «пропаганду ЛГБТК+».
Даниилу приводили в пример открытых квир-политиков ЕС и США, использующих на официальных мероприятиях деловой или casual-стиль. Из соображений безопасности было решено позиционировать Даниила как представителя арт-команды партии, не оспаривая его участие в съезде.
Даниил отверг это решение и до вечера находился на съезде в образе фембоя. По словам очевидцев, затем он переоделся и уехал домой.
В «Рассвете» я занимаюсь в том числе вопросами безопасности. Когда члены партии опасаются стать «экстремистами» или «пропагандистами» по чьему-то доносу, мы вынуждены соблюдать баланс интересов.
Соблюдение ФЗ «О политических партиях» и правил безопасности — это стремление уберечь наших активистов от судьбы запрещенных в РФ проектов.
Рад, что Даниил в безопасности. Желаю ему удачи и связи с остающимися в России единомышленниками.

— Как развивались события после разрыва с «Рассветом»?

— Весной 2026 года началась подготовка к выборам. Несколько активистов из «Яблока», с которыми я пересекался на правозащитных вечерах, предложили мне поучаствовать в партийном отборе кандидатов. Я загорелся этой идеей, собрал документы, успешно прошел несколько собеседований.

Но в самый последний момент руководство Московского отделения «Яблока» сдало назад. Мне прямо сказали: «Мы опасаемся рисков для партии и для тебя лично, поэтому выдвигать тебя не будем». Было очень обидно. Зачем нужно было тратить столько времени и сил?

Однако вокруг меня к тому моменту уже сформировалось целое ядро соратников. Ребята сказали: «Какая разница, от “Яблока” или нет? Партия всё равно не дает льготы по сбору подписей на муниципальном уровне. Выдвигайся самовыдвиженцем, мы поможем». Так и началась моя кампания в районе Щукино.

Опытные активисты потом признавались, что такого количества волонтеров и сборщиков подписей на муниципальных выборах они давно не видели. Кампания получилась громкой, мы активно вели соцсети. И в какой-то момент, судя по всему, моя активность сильно взбесила кого-то в Государственной Думе и «Единой России». Примерно за десять дней до ареста мне передали сигнал: на меня готовят доносы и силовой наезд.

Но я не испугался. У муниципального депутата нет реальной законодательной власти: он не может принимать законы, его полномочия ограничены запросами, благоустройством и заседанием в районном совете. Угрозы для системы такой кандидат не представляет.

Ну, а худший сценарий, который я себе представлял — это то, что меня «завалят» на этапе проверки подписей, выпишут штраф по административной статье и забанят для участия в выборах на год. К штрафам и недопуску я был готов. Но то, что силовики устроят полноценную войну с привлечением Центра «Э» и пытками, стало абсолютным сюрпризом.

«Надели наручники, приковали к батарее и начали требовать пароли»

— Как и когда за вами пришли?

— Это был очередной рабочий день кампании. Я договорился с волонтерами о встрече, вышел из подъезда и успел пройти буквально 100 метров. Внезапно ко мне подбегает оперативник Центра по борьбе с экстремизмом, на секунду открывает «корочку» и тут же убирает её. Я даже толком не успел прочитать фамилию.

Я спрашиваю: «В чем проблема? Я задержан?» Он отвечает: «Просто проверка документов». Дома еще оставались мои родственники, я успел им набрать: «Меня прессуют около дома, выходите!». Они выбежали на улицу.

В этот момент подтягиваются сотрудники в масках — как выяснилось позже, это были те самые «эшники», которые потом пытали меня в отделе. Один из них, чтобы не привлекать внимания прохожих, замаскировался под прогуливающегося отца: держал в руках куклу-младенца Baby Born. Выглядело это максимально дико.

Они вызывают патрульную машину, жестко закручивают мне руки в наручники и заталкивают в салон, хотя я вообще не оказывал никакого сопротивления. Назвали родственникам ложный адрес ОВД — сказали, что везут в Покровское-Стрешнево, чтобы запутать следы. На самом деле повезли в ОВД «Митино». К счастью, близкие быстро сориентировались, а я успел записать и выслать друзьям тот самый видеокружочек, где меня ведут эшники, который потом разошелся по Telegram-каналам.

— Что происходило за закрытыми дверями «Митино»?

— Меня привели в отдел и сразу приковали наручниками к трубе от батареи. На мне был весь мой «походный» наряд сборщика подписей, на плечах висел тяжелый рюкзак, который болезненно оттягивал плечи. Чуть позже подошла женщина из уголовного розыска и помогла снять рюкзак.

Потом наручники с трубы сняли и начали досмотр. Из рюкзака вытряхнули всё: подписные листы, стопки агитации, планшеты, ручки, четыре банки энергетиков и четыре пары декоративных кошачьих ушек. Сотрудники начали всё это со смехом фотографировать.

При этом они постоянно отпускали издевательские комментарии по поводу моей идентичности и внешнего вида. Я им прямо сказал: «Ребята, вас всех за эти разговоры на рабочем месте можно спокойно привлечь по статье 6.21 КоАП» («пропаганда ЛГБТ» — Прим. ред). Они посмеялись, но градус хамства немного сбавили.

Личные вещи, баллончик и телефоны у меня отжали сразу, не оформляя протокол. Потом начали вымогать пароли. Я сослался на 51-ю статью Конституции и право на тайну переписки. Оперативники в ответ стали цитировать полицейский афоризм: «51-я статья Конституции не превышает 91-ю статью УПК».

Начался психологический прессинг. Меня убеждали, что я «засланный казачок», требовали сознаться, кто меня курирует из Украины. Я понимал, к чему всё идет, и пока телефон находился у меня в руках перед досмотром, успел несколько раз его перезагрузить. Он перешел в режим, когда разблокировка по биометрии отключается и требуется ввод сложного цифрового пароля. Это меня потом сильно спасло.

— Вас пытали?

— Меня отвели на другой этаж в кабинет, где отсутствовали камеры видеонаблюдения. Завели внутри, закрыли дверь: «Разблокируй телефон». Я снова отказался.

Тогда они перешли к открытой агрессии. Взяли железную крышку от банки, которая использовалась как пепельница и была забита окурками и пеплом, и начали с силой ее в меня кидать. Попали раз десять, на теле остались гематомы и ссадины.

Затем начались угрозы в адрес семьи: «Твои родственники стоят внизу у здания ОВД. Они фотографировали режимный объект. Мы сейчас их всех закроем по статье о госизмене как твоих соучастников!». После этого меня стали заламывать, пытались насильно приложить мой палец к телефону, чтобы разблокировать, хватать за горло и душить. Электрошокер, к счастью, не применяли.

Я стоял на своем: «Приводите сюда моих родственников и адвоката. При них я соглашусь открыть телефон». На самом деле я планировал при близких подать условный знак о том, что ко мне применяют пытки. Они, видимо, это почувствовали и родственников приводить отказались. Но телефон я им так и не открыл. Если бы они получили доступ к моим контактам и чатам, под ударом оказались бы десятки ни в чем не повинных людей.

«Ухоженные брови как признак экстремизма»

— Все это время на вас была футболка с радужным флагом, которая потом стала основанием для протокола об «ЛГБТ-пропаганде»?

— Да, это отдельная трагикомическая история. В кабинет привели двух понятых. С меня сорвали мою футболку с радугой. Понятые, увидав всю эту картину, пребывали в шоке.

Футболку официально оформили как изъятую. Позже мне дали ознакомиться с так называемой «экспертизой», которую проводила какая-то экспертная организация. Я читал этот документ и буквально смеялся в голос. В заключении эксперт Троицкая (речь о Татьяне Троицкой, которая ранее признала рисунки художницы и активистки из Комсомольска-на-Амуре Юлии Цветковой порнографией — Прим.ред) на полном серьезе написал, что признаком демонстрации мной «экстремистской символики» являются… мои «ухоженные брови» и яркий принт.

При этом на футболке был нарисован абстрактный рисунок с использованием семи цветов радуги — обычный спектр. Радужный флаг ЛГБТ, напомню, состоит из шести полос. Я специально подбирал одежду так, чтобы к ней юридически невозможно было придраться. Но в современной России экспертам всё равно: хоть и семь цветов — все равно «экстремизм».

У меня также отобрали, а потом вернули значок «Фембойская партия России» и радужный браслет. Оперативник махнул рукой и сказал: «Забирай обратно свой мусор».

На меня составили протокол, заставили задним числом подписать бумагу об ознакомлении с экспертизой и спустили в подвальную камеру ОВД «Митино» на ночь.

Адвоката ко мне так и не пустили. Дежурный по ОВД честно признался: «Мне сверху категорически запретили давать тебе право на звонок и пускать защитников. Если я нарушу приказ — меня завтра уволят». Позже этот же сотрудник пожал мне руку и пожелал удачи — чтобы от меня государство отстало.

Но на улицу к зданию отдела уже подтянулись правозащитники, друзья, журналисты. Телефон в дежурке разрывался непрерывно. Дежурный ходил и матерился: «Твоя группа поддержки меня просто задолбала, звонят каждые три минуты!»

Пока я сидел под арестом, новости о моем задержании разлетелись по всем крупным Telegram-каналам. Некоторые рядовые сотрудники полиции подходили к камере посмотреть на «местную знаменитость». Один молодой полицейский даже попросил разрешения записать со мной короткое видео для своей девушки: «Слушай, а это ты тот самый парень в юбке из новостей? Можно селфи сделать?»

Ночью от пережитого стресса и физического насилия у меня случился сильный приступ: обострились проблемы со спиной, начались невыносимые боли. Пришлось вызывать скорую помощь. Утром за мной приехали конвоиры и повезли в суд.

Суд предсказуемо назначил 10 суток административного ареста. Выйти к журналистам мне не дали — сразу после заседания под конвоем упекли в спецприемник.

«Вернусь в Россию при первой же возможности»

— Но на 10 сутках ничего не закончилось?

— Оперативники ЦПЭ открытым текстом сказали мне: «Тебе повезло, статья 6.21 КоАП пока не арестная. Но мы найдем за что тебя закрыть». Стало очевидно, что силовики включают так называемую «карусель»: ты отбываешь один административный срок, выходишь за ворота спецприемника, тебя тут же принимают под руки эшники, шьют новый протокол — и так по кругу, пока не сфабрикуют полноценное уголовное дело о «госизмене» или «экстремизме».

— Как вы решились на выезд из страны?

— Весной 2026 года в одном из интервью меня спросили, готов ли я к эмиграции. Я тогда ответил, что даже думать об этом не хочу, но надеюсь, что в крайнем случае правозащитники не оставят в беде.

В глубине души я понимал, что вероятность силового сценария существует, но когда это произошло на самом деле, я испытал колоссальный шок. После десяти суток в спецприемнике и перенесенных пыток я находился в состоянии глубочайшей прострации.

— Как вы уехали из России?

— Так как на мой российский адрес пришла повестка в военкомат, мне был запрещен выезд из страны. В итоге пришлось проводит настоящую спецоперацию. Около моего подъезда в режиме 24/7 дежурили оперативники в гражданском. За мной велось негласное наблюдение.

Благодаря помощи правозащитных организаций мне удалось незаметно сменить локацию, оторваться от слежки и добраться до точки эвакуации. Мы несколько раз пересекали границы разными путями.

— Чем вы планируете заниматься в эмиграции? Уже после вашего отъезда, вас вызвали в суд по делу о «пропаганде ЛГБТ». Возвращение, судя по всему, невозможно.

— Вы сейчас бьете по самому больному месту. У меня на этот счет очень жесткая и принципиальная позиция: я убежден, что полноценно заниматься политикой можно, только находясь внутри страны.

Когда я смотрю из-за границы на различные политэмигрантские структуры, «правительства в изгнании» и заграничные партийные ячейки, у меня возникает логичный вопрос: как вы можете влиять на процессы внутри государства, если вы оторваны от земли? Вы не можете участвовать в муниципальной жизни, не можете выходить к людям, не можете баллотироваться. Какая-то косвенная функция просвещения остается, но это не прямая политика.

Моя уникальность и моя главная ценность как активиста заключались именно в том, что я находился в Москве. Открытый квир-фембой, который ведает сбор подписей и выдвигается в депутаты в России 2026 года — это был уникальный, живой пример сопротивления.

— Но теперь-то контекст изменился. Что дальше?

— Теперь придется адаптироваться. Наверное, буду вести социальные сети, развивать публичные каналы. У меня есть хороший багаж знаний в сфере информационных технологий — до активного ухода в политику я работал в IT-секторе. Возможно, попробую реализовать себя в этой сфере за рубежом или буду помогать правозащитным проектам дистанционно.

Но я искренне верю, что эмиграция — это временная мера. Наступит день, когда политическая ситуация изменится, режим рухнет, и мы все сможем вернуться домой. Я вернусь в Россию при первой же возможности.