КАПИТАН

У Юрки Щекочихина было крепкое рукопожатие.

Он брал нас за руку и втягивал в журналистику. Он никогда не говорил: «Делай, как я».

Он всегда говорил: «Делай так, чтобы было интересно. Делай так, чтобы тебе самому не было стыдно за сделанное. Делай так, как ты сам считаешь нужным».

На дворе застаивалась советская власть: середина семидесятых годов прошлого века.

И такие слова до этого я слышал только у себя дома, от родителей. И больше нигде.

А тут — «Комсомольская правда», знаменитый журналист — и такой свободный человек! Неужто может быть?

Может. К нему, капитану «Алого паруса» «Комсомольской правды», шли подростки. Толпами. Среди них был и я. И почему-то мы были ему интересны.

Он нас ничему не учил. Он с нами разговаривал.

Еще раз для тех, кто не осознал: Юрий Петрович Щекочихин — публицист, чьи статьи в ту пору знали все, — разговаривал с нами. Слушал нас. И мы даже могли с ним спорить.

В школе с нами никто не говорил. Мне повезло: со мной всегда говорили дома, но таких везунчиков среди нас, признаться, было немного. На улице от нас шарахались. В троллейбусе любое наше высказывание вызывало одну реакцию: мал еще, подрасти.

Это потом появился на телевидении «Двенадцатый этаж» и вдруг оказалось, что подростки тоже имеют свою точку зрения и она даже может быть интересной.

«Алый парус» был первым всесоюзным криком подростков. Криком не о помощи — о понимании. Капитан «Паруса» Юра Щекочихин отвечал за этот подростковый крик. Перед всеми. Перед суровым начальством в том числе. Он никогда нас, мальчишек, не предавал: брал любую вину на себя. Спокойно. Без пафоса. О чем мы, как правило, и не знали.

Он создавал атмосферу — вот, собственно, и все. В вечно прокуренной комнатке «Алого паруса» запрещалось только одно: просить у взрослых журналистов задание.

Но зато поощрялось другое: выдавать собственные идеи, самые невероятные, самые немыслимые.

Нам было пятнадцать лет. Боже мой, мы наконец нашли на этой земле место, где нам никто не говорил: «Не умничай!». Нам можно было умничать! Нам можно было предлагать. Нас слушали и над нами не смеялись.

Уже позже я понял, чему самому главному хотел нас научить Юрий Петрович: свободе. Свободе не учат, скажете вы? Учат. Причем очень просто: показывая, как это здорово — быть свободным человеком.

Он был — свой. Но при этом он был учитель. Иметь в 15 лет своего учителя — в те годы это было чудо.

Щекочихин подарил нам всем ощущение, что чудеса в этом мире происходят.

Потом мы выросли и как бы сравнялись в возрасте. Бывало, мы ссорились с Юрой, мирились, давно перешли на «ты», но до самой его смерти я относился к нему с некоторой робостью. Как, наверное, и положено относиться к учителям.

Когда умер Щекочихин, я вдруг подумал: человек стареет, когда начинают умирать его учителя.

К сожалению, память не бывает вечной. Вечной бывает только жизнь. Щекочихин продолжается в нас, своих учениках, и через нас в учениках наших.

Мы помним, Юрка! Мы не забыли.

Живи.

Андрей МАКСИМОВ
"Новая газета" №48, Спецвыпуск, 07.07.2003