Догмат о суверенитете

Что означает это слово для Путина и для миллиардера Мельниченко, который адресовал ему колонку в Economist

«Париж стоит мессы» (фраза, приписываемая Генриху IV, который в 1593 году сменил протестантскую веру на католическую ради французской короны)

В официальном и околоофициальном дискурсе словом «суверенитет» объясняется чуть ли не всё, но само оно остается неопределенным. Этот термин чаще других мелькает и в нашумевшей колонке российского миллиардера Андрея Мельниченко на сайте журнала The Economist, адресованной, в том числе, Владимиру Путину, с которым он встречался.

Сам же Путин использовал его еще в феврале 2000 года в статусе кандидата в президенты в «открытом письме избирателям». Тогда всеобщее внимание привлекла загадочная «диктатура закона», заслонившая собой слова будущего президента о «моральных устоях, которые гражданин впервые обретает в семье и которые составляют самый стержень патриотизма. Это главное. Без этого невозможно договариваться ни о чем, без этого России пришлось бы забыть и о национальном достоинстве, и даже о национальном суверенитете» (здесь и далее выделено мной. — Л. Н.).

Для Путина понятие «суверенитет» изначально связано с «традиционными ценностями», то есть имеет не юридический смысл, а идеологическую, если не религиозную, коннотацию. «Суверенитет» — это цель, а «диктатура закона» — средство, и очень скоро станет понятно, что эта формула означает отнюдь не господство права (Rule of Law). Дальше такого будет больше: патриотизм заменит собой право.

Мы попробуем дать свое определение суверенитета, начав с его истории, которая была достаточно долгой и противоречивой.

Считается, что принцип суверенитета впервые был сформулирован в 1648 году, когда был подписан Вестфальский мирный договор. Но мы отступим еще на 100 лет и обратимся к Аугсбургскому религиозному миру — соглашению, заключенному в 1555 году между германскими княжествами и императором Священной Римской империи. Этим соглашением был установлен принцип «чья власть, того и вера» (cujus regio, ejus religio), в рамках которого князья и рыцари могли свободно выбирать вероисповедание между католичеством и протестантизмом, но подданные, проживавшие на их территориях, были обязаны разделять веру князя и, в случае чего, отстаивать ее с оружием в руках.

В то же время иноверец имел право продать свое имущество и мирно переехать во владения другого князя, который исповедовал ту же веру.

Накопившиеся противоречия послужили если не причиной, то предлогом для длительных и ожесточенных религиозных войн, в которых принимали участие Франция, Испания, Нидерланды, Швеция, Ватикан, а также многочисленные германские княжества Священной Римской империи.

Эти войны и были прекращены Вестфальским мирным договором 1648 года, который отменил принцип cujus regio, ejus religio, то есть ввел свободу вероисповедания на территории всех княжеств и уравнял в правах католиков и протестантов.

Предмет Вестфальского договора — веротерпимость, а суверенитет — средство.

Побочным, но важнейшим его следствием стало установление государственных границ. Прежде они зависели от традиционных ареалов расселения, от того, кто кому присягнул или переприсягнул, не были официальными, а определялись приблизительно, следуя рельефу местности. Вестфальский договор впервые прочертил четкие границы, в рамках которых подлежали применению законы того или иного государства. По мере секуляризации Европы религиозный аспект Вестфальского договора терял свое значение, зато росло значение государственных границ, в рамках которых началось образование наций.

Разные авторы (в том числе, законов и конституций) употребляют термин «суверенитет» в разных смыслах. Есть и мнение, что это понятие «пустое», то есть за ним нет ничего, что не могло бы быть выражено другими, более точными словами.

Мы подходим к собственному определению суверенитета и используем для этого два более ясных понятия: территория (границы) и власть. Но власть мы будем понимать в русле концепции Мишеля Фуко — как знание. Кто обладает знанием, тот и приходит к власти, а кто обладает властью, тот устанавливает «знание» — оно обязательно для всех, но не обязательно истинно. В таком смысле знание — это идеология, «вера», которая охватывает, в том числе, представления о надлежащем устройстве общества, об истории страны и мира.

* * *

Вторая половина ХХ века после Второй мировой войны стала временем массового возникновения новых суверенных государств в виде бывших колоний, а в 90-е — осколков бывших стран соцлагеря. Одновременно шли процессы экономической и политической глобализации, которые привели к отказу (по соглашениям) или к утрате де-факто (в силу появления транснациональных корпораций и распространения глобальных сетей) какой-то части суверенитета национальных государств.

В 1949 году был создан Совет Европы, подписана Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод и учрежден Европейский суд по правам человека, чьи решения являются, по идее, обязательными для участников.

В основе полномочий ЕСПЧ лежит своего рода либеральная вера: все люди равны, следовательно, права человека действуют поверх государственных границ.

Российская Федерация подписала Европейскую конвенцию в 1996 году, но в марте 2022 года заявила о выходе из Совета Европы и тем самым отказалась признавать права человека выше своего суверенитета. Многие страны, заявившие о себе на международной арене в последние годы, также не разделяют европейские представления о приоритете прав человека. Россия теперь претендует на роль флагмана этих «стран Глобального Юга». Однако кроме политики место государств в мире определяет и экономика.

Маастрихтским договором 1992 года был создан Европейский союз. В его рамках были постепенно унифицированы законы двадцати семи вошедших в ЕС стран, создан общий рынок, гарантирующий свободное передвижение товаров, капитала и людей, включая отмену паспортного контроля в пределах Шенгенской зоны, введена общая для большинства этих стран валюта.

Напротив, в силу санкций, наложенных на РФ после присоединения Крыма и начала СВО, здесь заговорили об импортозамещении и автаркии, понимая под этим внешний суверенитет, то есть в первую очередь независимость от стран Запада. Но экономическую независимость нельзя объявить указом.

Правые популисты, в последнее время нередко одерживающие победы на выборах, ведут свои страны обратно к гипертрофированному суверенитету. Возможно, процессы глобализации в начале XXI века пошли слишком стремительно, не учитывали интересы некоторых государств, и маятник качнулся в другую сторону.

Важно, однако, что границы не являются чем-то, что присуще человечеству по природе. То, что однажды было изобретено, может быть изменено или отменено. Уже сегодня транснациональные компании в сфере IT часто действуют так, как будто никаких суверенных границ не существует. Английский язык стал тем, чем не смог стать искусственный эсперанто, границы, по крайней мере, в рамках Европы, тоже потеряли былое значение. Появился целый класс молодых космополитов, в том числе, выходцев из России, не разделяющих навязанную им в своих странах веру.

* * *

В широко обсуждаемой колонке (opinion) российского предпринимателя Андрея Мельниченко на сайте влиятельного британского журнала the Economist слово «суверенитет» встречается чаще других:

«То, на какие цели [Россия] направляет свой суверенитет, — это вопрос, который может быть решен только внутри самой России… Любая попытка управлять этим процессом извне… разрушает… суверенитет, без которого устойчивый мир невозможен… Нынешний западный дискурс относительно послевоенной России, при всем разнообразии его политических упаковок, преследует одну цель: уничтожение этого суверенитета или его радикальное ограничение».

Уничтожение суверенитета тождественно ликвидации государства — если не в смысле границ, которые могут быть пересмотрены, то радикальной переменой знания, обязательного на этой территории. Вряд ли вера, которую исповедует Путин и, возможно, часть его окружения, намного их переживет. Но Мельниченко, заявляя о принятии этой идеологии, едва ли лукавит, скорее он колеблется, искренне надеясь быть полезным своей стране.

До сих пор Мельниченко — один из самых богатых людей в России — предпочитал оставаться в тени и не был широко известен не только в мире, но и у себя дома. Читателей Economist с Мельниченко в подробном обзоре его биографии знакомит редактор журнала по России Аркадий Островский, который в ходе подготовки своего профайла проговорил с ним около 60 часов. В этих интервью Мельниченко предельно откровенен, но в процессе разговоров приходит к необходимости опубликовать на сайте журнала еще и собственную колонку.

А встречу Мельниченко с Путиным 28 мая 2025 года с его слов описывает Островский. Вот что Мельниченко, который до 2022 года постоянно жил в Швейцарии и большую часть времени путешествовал по миру на собственной яхте с красавицей-женой, говорит Путину (в версии Островского):

«Моей мечтой было построить глобальную компанию, одну из крупнейших в мире, работающую на всех рынках и не зависящую ни от одной страны… Мир оказался совсем не таким, каким я его представлял. Глобального мира не существует. Не существует и глобальных правил… Вы поняли это раньше, чем мы», — закончил Мельниченко «и поблагодарил российского лидера за то, что тот помог ему это понять».

Мельниченко обращается одновременно и к западным политикам, и к Путину и его администрации, стремясь быть понятным и тем, и другому. Западу он предлагает реалистичный, на его взгляд, и приемлемый для России сценарий, а Путину потрафляет краеугольным камнем его религии — догматом о «суверенитете». Он старается говорить на языке, понятном президенту и его администрации, для чего и сам начинает на нем думать. Слово «суверенитет» попало сюда из путинского словаря, на самом деле Мельниченко имеет в виду другое: он потерял веру в глобальный мир.

Причина, я думаю, в том, что, попав под санкции, он был вынужден вернуться в Россию, а здесь сегодня действует принцип даже не Вестфальского, а Аугсбургского договора: подданые должны принять веру «князя», инакомыслие наказуемо.

Насколько Мельниченко искренен? Это многослойный вопрос. Верен ли его диагноз о крахе глобализма? Я думаю, что нет, но это другая тема.

Если бы всё было так однозначно, Мельниченко следовало бы разместить свою колонку в «Российской газете», а не на сайте Economist. Но он дает понять своим читателям (своему читателю) в России, что сменил веру, переехав (пусть и вынужденно из-за санкций) на территорию российского «княжества». Cujus regio, ejus religio. С прежней верой «рыцарю» его калибра тут делать нечего, а эра веротерпимости — своего рода Вестфальский мир — тут еще не наступила.

«Реальность текучка, — говорит Мельниченко Островскому, — если что-то… опровергает твое представление о жизни, это не трагедия, а возможность. Завтра я вполне могу верить во что-то другое, чем то, во что верил позавчера».

В конце концов, Генрих Наваррский тоже добивался французской короны не только ради собственных амбиций, но и чтобы положить конец кровавым религиозным войнам, что ему, кстати, и удалось.

И в заключение еще одна особенно понравившаяся мне цитата Мельниченко, в которой он выступает уже не как бизнесмен, а как квантовый физик по образованию: «Лишь появление наблюдателя придает миру смысл».

Этот материал вышел в двадцать втором номере «Новая газета. Журнал». Купить его можно в онлайн-магазине наших партнеров.