Translated material
Anthologies. Limits of power. #4. Gia Nodia. Nationalism and democracy
NATIONALISM AND DEMOCRACY
Gia Nodia
Gia Nodia, head of the department of political philosophy at the Institute of Philosophy in Tbilisi, Georgia. He wrote this work at the Kennan Institute for Advanced Studies in Russian Studies at the Woodrow Wilson Center in Washington (DC), where he interned in 1991-92.
The fall of communism in Eastern Europe and the former Soviet Union immediately brought with it both enormous advances in liberalization and democracy and a resurgence of nationalism. In the opinion of many researchers, there is a contradiction here, since they view nationalism as a fundamentally anti-democratic phenomenon. I believe that this is a superficial view that prevents us from understanding what is really happening in post-communist countries, as well as in other parts of the world. Be that as it may, the experience of anti-communist revolutions requires us to rethink not only the relationship between nationalism and democracy, but also many other postulates on which modern civilization is based.
The first significant attempt at such a rethinking was the thoughts of Francis Fukuyama about the “end of history”, set out in his work, published in the summer of 1989 (1) . Fukuyama's main idea, which he later developed into an entire book, was that the collapse of communism left the ideas of liberal democracy without a real counterweight, when it was impossible to identify any competing ideology (2) . In other words, a post-historical stage of human development has arrived, which, no matter how boring it may be at first glance, no longer contains any ideological threat to liberal democracy.
In general, sharing the thoughts expressed in Fukuyama’s work, I do not agree with his purely negative assessment of the role of nationalism in the emergence, development and victory of liberal democracy. Simply put, Fukuyama (despite a number of reservations and footnotes) agrees with the dominant Western assessment of democracy and nationalism as mutually hostile phenomena (3) . The victory of one of them is possible only at the expense of the other. Moreover, democracy in this context seems to be a term to which definitions such as “good”, “civilized”, “progressive”, “rational”, etc. are easily applied, while nationalism is associated with “backwardness”, “ immaturity", "barbarism", "irrationality", etc. Taking into account the above, the starting point of Fukuyama's work boils down to the fact that the “irrationality of nationalism” cannot be a serious alternative to democracy, and thus history ended happily. A very optimistic position! Meanwhile, pessimists like Shlomo Avineri disagree with this point of view, and argue that it is not liberal democracy but nationalism that was the real heir to communism, which means that history continues (4) .
But what if nationalism and democracy are not two different philosophies? What if nationalism is a component of a more complex phenomenon, which, with all its components, is precisely what is called “liberal democracy”? By raising these questions, I mean that the idea of nationalism is impossible - even theoretically - without the idea of democracy, and that democracy has never existed without nationalism. These two components are connected by a bizarre marriage; they cannot live without each other, although they coexist in a state of constant tension. Divorce would seem a logical solution for a Western liberal frightened by the experience of nationalism in twentieth-century Europe. But taking into account the real balance of political forces, this approach can be considered simply wishful thinking.
The collapse of the communist system and the collapse of the Soviet Union clearly demonstrated the correctness of my point of view. In contrast, the failure of mainstream Western political thought to analyze the development of the post-communist East is largely due to a one-sided approach to the assessment of nationalism and its relationship with democracy.
This one-sidedness is largely explained by the excessive focus of Western political science on economic determinism and untested postulates. It is taken for granted that the social development of a society cannot be “scientifically explained” without relying on the conditions of economic development of a given society. However, this is only a step towards the modern instrumental doctrine, according to which nations and nationalism arise as a result of 1) industrialization 2) manipulation of the masses of the people undertaken by elites pursuing their own (exclusively economic) interests. This “scientific” approach, however, does not prevent the same researchers from using the terms “democracy” and “nationalism” as evaluative rather than descriptive categories. Democracy is given the role of a positive hero, which has nothing in common with “bad” nationalism.
Of course, no political scientist can avoid evaluativeness in his descriptions. No one has ever succeeded in doing this. For example, I agree with Winston Churchill that democracy is a very bad political system, which has only one justification - all others are even worse. However, evaluativeness is incompatible with the theoretical approach. As a theorist, I cannot consider nationalism in terms of “bad” or “good.” The important thing is that it exists. On the other hand - and here I agree with Fukuyama - social realities do not depend solely on objective data; subjective factors of human attitude, nullifying all attempts to schematize the situation, can and do influence the situation. It is obvious that we must keep this point in mind when trying to understand the relationship between democracy and nationalism.
The fundamental point in our analysis of nationalism and democracy is the initial introduction of certain distinctions. First, while the term "democracy" is often considered interchangeable with the term "liberal democracy", the latter includes two distinct ideas. Liberalism and democracy are concepts whose compatibility today is not as obvious as it seemed recently to the average Western citizen. There is a difference and even tension between them that causes them to view nationalism differently.
Second, the importance of the differences between nascent democracies (which typically characterize newly formed states) and established democracies that exist in states with long traditions of uninterrupted sovereignty cannot be ignored. Nationalism works differently in each of these types of countries. Combining these two differences, we can say that the test for mature democracy can be considered passed only where it has been possible to achieve the correct balance of liberal and democratic principles, while the laborious attempts characteristic of emerging democracies are only efforts to achieve such a compromise.
The third distinction that I think is useful to introduce here is that between “home-grown” and “imported” models of liberal democracy. Modern democracy first emerged in northwestern Europe and North America. Subsequently, the democratic model spread throughout the world, and now, after the defeat of communism in the Cold War, it seems to have reigned throughout the world. But can the historical background and mechanisms that explain the actual emergence of democracy be considered comparable to those that led to its spread? Can we say that the relationship between liberal and democratic principles was the same in “original” and “imported” democracies? Did nationalism play the same role in both cases? The answer, in my opinion, is clear - no. This is also useful to keep in mind when conducting analysis.
Finally, we must remember that we are now dealing with a phenomenon unprecedented in history: the transition to liberal democracy after communism. All previous transitions took place in more traditional societies. Does this suggest that nationalism will play a more fundamental role in democratic change in this model? I suppose so.
Fundamental to the foundations of democracy is the principle of popular power, which assumes that government can only be legitimized through the will of those it rules. This principle can be distinguished from those democratic procedures which are designed as a means of determining what the people actually want. The main one of these procedures is, of course, elections. Another set of procedures helps protect democracy by limiting the power of elected rulers through separation of powers, limits on re-election, special requirements for constitutional amendments, and so on.
Democracy is supposed to be a highly rational model. Its connection with rationalistic and philosophical traditions is easily traced through the concept of social contract. The social contract assumes that society consists exclusively of free and numerate individuals aimed at maximizing their own interests. Democracy is a system of rules legitimized by the will of the people: it is assumed that the will of the people will always clearly correspond to the interests of this people.
Thus, anything that is not sufficiently rational, whether it is irrational philosophy or irrational human feelings, is usually seen as contrary to the idea of democracy. Nationalism is just one example of an "irrational" phenomenon that is believed to be contrary to the gains of democracy. By insisting that there is a necessary and positive connection between nationalism and democracy, I deliberately rebel against this conventional wisdom.
To see how a non-rational phenomenon such as nationalism can be a vital element of a democratic system, one can compare the system to a game. Democracy, like a game, has its own rules, the inviolability of which depends entirely on the willingness of a certain community (whether players or citizens) to abide by them. This analogy fits well with both aspects of democracy mentioned: the principle of popular rule and the fact that the power of the people can only really be expressed within a certain set of rules (constitution and laws) created in the name of those people.
Democracy comes down to the claim that “We, the people...” are going to play only by the rules that we have freely chosen for ourselves. These rules (unlike the rules of the game) usually presuppose the presence of certain independent moral values, which in turn can be based on certain religious beliefs (“we believe in one Lord”). However, the specific interpretation of these absolute values (or the will of the Lord) depends on the identity of the believers - on “we the people.” Thus, democracy is fundamentally different from political systems (whether traditional or modern systems), in which a certain ruling elite interprets the divine will (or its equivalent, the Marxist “laws” of historical development) and, in accordance with this interpretation, rules society.
If we look at democracy as a game, many aspects of it will seem completely rational. But continuing the analogy, we will also reveal the irrational aspect of the democratic model. In addition to the rules, the game requires teams of players and a playing area. In games, all this is purely conditional and random. But this is not the case with democracy. The laws of democracy (the rules of the game) may be the product of a consensus of rational politicians, but the composition and territory (the “players” and “playground”) within which these laws operate cannot be determined in the same way.
Democracy, of course, has a set of standard categories for determining the players and the playing field: citizenship and borders. But the criteria that determine who exactly is a citizen and where exactly the borders lie can no longer be derived from any logical constructions within the framework of a democratic model. The successful development of democracy presupposes the resolution of these issues, regardless of whether the democratic model has any internal resources to resolve them logically and rationally. It is true that the democratic principle of self-determination and democratic voting procedures can help resolve them, but the logic of democracy itself does not provide any specific criteria for influencing the voting behavior of citizens or for determining which peoples and territories should be included in politics. It also does not allow us to explain why a given group of citizens or a given territory should - or, conversely, should not - become part of (or leave) some larger political unit.
Since the ideas of democracy are universal, it would be logical to extend the principle of people power everywhere. But this presupposes that democratic transformations must take place everywhere, and that it is precisely these transformations that people everywhere desire. History shows that both of these assumptions do not stand the test of reality. Democracy has always emerged in individual communities. There has never been a recorded case of free, unrelated, conscious individuals spontaneously coming together to form a democratic social contract out of nowhere. Whether we like it or not, nationalism is the historical force that made it possible to unite political organisms into democratic models of government. “Nation” is another name for the concept “we, the people.”
Traditional European nationalism tried to formulate objective characteristics of the life of nations that would allow any community of people to make a rational judgment about their rights to “self-determination.” These characteristics included language, common roots, historical tradition of statehood or something corresponding to statehood. All this was supposed to - at least it was assumed that it could - lay a rational foundation for the future democratic structure. Thus, there would have to be a universal objective criterion that would allow us to determine the principles of the “fair” distribution of territory between peoples. And if anyone had any doubts about the legitimacy of membership of certain groups of citizens in a given nation, these criteria should provide clear, fair standards for answering all controversial issues. But the real history of nationalism, not to mention the theoretical research proposed by researchers such as Hans Khon and Ernest Gellner, has shown that such objective and universal criteria are unattainable in real life (5) . The development of nations from ethnic communities that preceded them has always been accompanied by historical cataclysms and the conscious efforts of politicians. There are simply no national boundaries in the world, given by God or predetermined by natural development.
If this latter judgment undermines nationalism's claim to universal rationality, it nevertheless changes nothing about nationalism's function as a melting pot of democratic (in the sense of self-determining) political communities. The criteria by which nations are distinguished from one another may not be universal, but the political unity necessary for democracy cannot be achieved without people defining themselves as a "nation."
The less than rational nature of nationalist principles can shake the foundations of democracy and even lead to bloodshed. In the absence of universal criteria for belonging to a nation, conflicts arise, the resolution of which is not always possible on the basis of rational decisions. It is difficult to find any nation, even an island nation, that does not have territorial disputes with its neighbors. The typical means of resolving such conflicts is war. Many nations are forced to view ethnic minorities as potential traitors, who in turn view ethnically larger communities as potential oppressors. There are various ways to resolve such problems: the radical, final solution is genocide or expulsion; Assimilation could be a balanced solution, and various schemes of communal and regional autonomy within the federal state could be a compromise solution. Only extremely rarely is a solution achieved without pain and violence, which explains the desire of supporters of modern models of democracy to consciously avoid nationalistic approaches. However, the desired and the actual are not the same thing.
Attempts to deny the real state of affairs and the importance of nationalism often stem from an unwillingness to recognize the fact that the democratic model, which is presented as the pinnacle of rational development, actually rests on an irrational foundation. In the early stages of the formation of a democratic model, it is especially obvious that the irrationality of political definitions (determining who is included in the concept of "we, the people") is a necessary preliminary stage of rational political behavior. The non -recognition of this fact for many Western thinkers did not allow the latter to understand what really happened in the Soviet Union (or rather, with the Soviet Union) during perestroika. Their warnings that nationalism would be the main obstacle to democratic reforms ignored the immutable fact that all real democratic movements (except for democratic movements in Russia itself) were simultaneously nationalist movements.
The leaders of the republics focused on independence asked what exactly they hope to achieve with the help of independence for their economy, while for these leaders, independence was the ultimate goal in themselves, and not just a means of achieving economic prosperity. The interdependence between democracy and nationalism also manifested itself in another.
Modern democratic regimes, like modern nations, are artificial constructions. Democracies originated at an earlier stage were directly related to policies, classic cities-states. This democracy was personal: the model acted in a small territory, citizens knew each other in person and communicated directly. Modern democratic models went far beyond the limits of these intimate boundaries, which forces citizens to develop a sense of community, based not on their personal sensations, but rather on assessments and ideas (6) . For most of them, that is, citizens, modern nations and democracies are too large to do without “conceivable” properties.
The essay of Eugene Weber “The Translation of Peasants into the French” shows that during the French Revolution (when the French nation arose in the modern sense of the word), very few of the rural inhabitants during the old regime believed that they were also French because many of the they were not even spoken in French (7) . Integration was the fruit of planned centralized, sometimes even harsh political measures. Therefore, the prevailing French nation turned out to be “artificial” than “natural”. This book could also be called the "transformation of peasants into citizens", which would emphasize the paradox, which consists in the emergence of citizens ("residents of cities") from peasants ("residents of rural areas") without moving them to the city. This is the paradox on which the possibility of the existence of modern democracy is based, for democracy, being primarily a city phenomenon, was supposed to spread throughout the country (in the sense, throughout the countryside, where most people lived at dawn of democratization). This could be carried out only by conscious political measures taken or centralized state bureaucracy, a cultural elite or other bodies. In fact, the transformation of peasants into French and citizens was a single process. Peasants could be turned into French, only turning them into citizens, and vice versa: these two points can be divided only theoretically, but not practically (8) .
Thus, the process of building democracy itself is associated with the formation of nations from the previously existing ethnic material. The statement of Ernst Helner ("Nationalism gives rise to nation") also implies that democratic transformations (and not just industrialization or capitalism) give rise to nation (9) . That is why in the nourishing democracies the movement for independence and movement for democracy often coincide. Both acts in the name of “self -determination”: “we, the people” (that is, the nation) will decide our own fate; We will observe only those rules that we establish ourselves, and we will not allow anyone - be it an absolute monarch, a usurpator or a foreign power - to rule us without our consent.
This argument has special power in the case of nascent democracies, where nationalism is necessary to launch the democratization mechanism. The role of national feelings in maintaining the democratization process is different. As soon as democracies become stable and reliable in their borders, the intensity and importance of national feelings may gradually decrease. You can argue about whether something similar happens or not in modern Western Europe, but this is a separate question.
Many reproaches of nationalism in the name of democracy are actually reproaches of nationalism in the name of liberalism. By liberalism, I mean the doctrine according to which the individual’s freedom is the main political value. On the contrary, nationalism gives priority to collective requirements on the basis of a rack, cultural or any other communal identity. Liberalism defends the right to choose, while nationalism puts forward in the first place that does not depend on personal choice.
However, this contradiction means something more than the preference of certain values. Basically, liberal criticism of nationalism lies in the assertion that the nation is “unreal” (“imagined”, “created”, “invented”, and so on), while a separate human person is quite “real”. The concept is closely connected with this opinion that the individual (the bearer of inalienable rights) is “rational”, while the nation is “irrational”. Nations are considered irrational and unreal, because, as we have seen earlier, there are no generally accepted objective criteria of the nation. Fukuyama gives the following justification for such differentiation: "The difference between human and inhuman is quite rational: only human beings are free, that is, they are able to fight for a recognition in the battle for pure prestige. This difference is based on nature or rather a radical difference between the kingdom of nature and the kingdom of freedom of freedom of freedom On the other hand, the difference between one human group and the other is a random, arbitrary side of human history (10) ". This passage shows how shaky the claims of liberalism are rational validity. The difference between the human and inhuman is rational in the sense that it is obvious and can be described in" natural "terms. But the focus lies in the fact that the claims to the universal The recognition of a person by a person (what I agree with Fukuyama, and what is a core of liberalism) is not just based on the difference between the human and inhuman kingdoms. There is something that has an absolute value, however, this value is not empirically obvious or “natural”. Unlike the "ideology of the owners", which would mean recognition of only the owners) (11) . It was Christianity that attributed a kind of transcendental value exclusively by the human soul. However, if Christianity is simply a “ideology” (which means that it is false by definition), then universal human recognition rests on a false premise and thus cannot be called “natural” and “rational”. Of course, it is not necessary to be a believing Christian in order to be a human person with human dignity, but it is equally not necessary to declare that my demand to recognize the value of my personal freedom is based on some “rational” (in the sense of scientifically proven) premises.
Although liberal democracy owes, perhaps, by many of its victories, the progress of scientific rationality, nor democratic nor liberal principles are based on a rational foundation. Both of them can be described as “irrational” or “pre -rational” (but not necessarily “irrational”, since this word usually implies the hostility of rationality). The preference of values in this case (as I think, in all other cases) should ultimately be based on faith (largely similar to Christian faith), and not on rational knowledge.
It is true that the modern instrumentalist doctrine of the random nature of the nations blown up the nationalist myth of the nation, as an unhurried unity, directly rooted in some transcendental or natural order. However, neither one nor the other makes the nation “unrealistic” for an ordinary person born in a particular society, in a particular culture or in a particular state, and standing in the face of a specific choice in social and political, as well as in spiritual and existential plans. The nation should be "rational" to be "real"
So far, we have not said anything that would contradict the traditional idea that liberalism and nationalism are two mutually exclusive principles between which a person should choose. But let's ask ourselves another question: does it not exist between them of any positive link, such as an unconditional positive connection between the concepts of “nation” and “human personality”?
The assertion that both of these concepts are related to the period of recent history does not cause questions. Relations between them cannot be regulated only by the "objective" mechanisms of modernization. In fact, the connection between them goes back to the modern paradigm of political thought, from which liberal ideology developed.
This paradigm is based on the concept of autonomy of the human person. Being a carrier of unique and transcendental value (using Kant's terminology, this is always a goal and never a means), a human person always wants to follow the rules that arose as a result of its free will (self -determination). This idea, despite all its modern interpretations, is essentially ascending to the Christian tradition. In principle, for an individual personality, it is possible to recognize the existence of an absolute divine order, even remaining on the point of view, according to which the interpretation of this order and the implementation of its main requirements ultimately is the case of the mind and moral choice of an individual, and not the community of people or what -the structure (12) .
The concept of "nation" is also directly related to the concept of "human personality", and this position forms the basis of the differences between modern conscious nationalism and ethnic orientation of previous eras. The essence of ethnic orientation comes down to the fact that the concept of "family" spreads to a macrosocial level. The community of people is considered as a large family that comes from common ancestors. However, when the nation begins to create an idea of itself, it sees herself not a family, but a single person with a distinctly expressed character.
There are two aspects of expression of national identity through a separate human person. Firstly, the nation is considered as a community of people organized around the idea of self-determination. The modern nation as a modern conscious individual (and unlike an ancient ethnic group) recognizes only those laws that she chose for herself, and rejects the laws imposed by external forces. Secondly, a nation, like an individual, suggests that there are certain laws of interaction and mutual recognition of rights. Nations need other nations. The nation can realize and recognize itself only in the context of the history of mankind as a whole - a similar thought seemed unthinkable even for the most advanced ethnic consciousnesses (as, for example, among ancient Greeks). The idea of belonging to the nation as a form of membership in humanity and the idea that humanity is a "family of nations" for a long time was the cornerstone of liberal nationalism.
The conceptual relationship between the concepts of a nation and personality is an important position of our theory. The nation requires self -determination not as an exceptional privilege, but as a means of implementing the general position that each nation is necessary for its own state. I do not understand why Fukuyama believes that nationalism by definition of “megalotim” (that is, requires recognition of great rights of some in comparison with others), while it defines liberal individualism as “isolated” (that is, requiring equal recognition of rights for all ). In its true sense, nationalism does not require, as Fukuyama claims, "to recognize the rights of only members of this nation or ethnic group" (13) . Such an attitude should rather characterize the term "racism" or "chauvinism". Nationalism does not require recognition and individual rights only members of this national and ethnic group. In fact, only the recognition of the nation is required as a whole, that is, a set of features characterizing the nation as such: the legal status of an independent state (comparable to the status of a citizen, if you transfer this to an individual level) and equal membership in a "single family of peoples". That is, the basic ideas of nationalism are at least no less “isolated” than individualism, although nations, like individuals, can become “megalometer”.
Another sign of communication between liberalism and nationalism can be that both of them are often criticized for the same thing: this is a means of separation. Individualism considering individuals as an atoms of a single substance is associated with liberalism, which shares communities, while nationalism shares humanity. In a sense, these accusations are fair, but if you look at real historical facts, we will see. that liberalism and nationalism turned out to be the most effective uniform forces of modern history, which was clearly underestimated by theorists of this problem.
Liberal individualism at the emotional level is a dividing ideology. But only liberal societies managed to achieve a stable civilian world, while the "warm" ideologies of the human dormitory ultimately led to blood rivers. All attempts to combine the world on the basis of universal doctrines, such as, for example, Christianity (here I consider Christianity as political power), or communism, led only to an increase in interethnic enmity. Although the seas of blood were spilled in the name of observing "national interests", the only organization that includes all the nations of the world, the United Nations (and not the World Church or the Communist International) became the organization of the United States, and this organization is based on the principles of isotimic nationalism ("respect for national independence "," indestructibility of national borders ", etc.). To date, the basic principles of nationalism have become wider distribution in the world than the principles of liberalism or any other ideology (14) . Western Europe, the part of the world where nationalism originated and developed, far bypassed all other parts of the world in the development of new schemes of international associations. Europe reached the highest level of unification of national states not through the denial of nationalism, as many claim, but, on the contrary, in every possible way contributing to the strengthening of the isotimic components of this ideology. The movement from megalotimia to isotimia is possible not only at the individual, but also at the national level.
Although the majority of liberals since the Second World War brand nationalism as barbaric atavism, the attitude of the classic liberals of the 10th century to it was more complicated. At the theoretical level, liberal ideology excludes any recognition of the principles of nationalism, since for the true liberal the human person in itself is a determining unit of any analysis. However, the attitude of liberals towards nationalism is balanced by their attitude towards the state.
The state as such inevitably implies a certain suppression and the highest power over the person, and this, of course, does not like this. They consider the state as an inevitable evil, acceptable only insofar as the lack of such threatens individuals with even greater disasters. Liberals are ready to reconcile with the state, since the state is the only force that can prevent the war of everyone against all and ensure the observance of individual rights of citizens. But here the question arises of which state we are talking about. Today it seems obvious that liberals should give preference to democratic states. But by no means all liberals definitely stand on this point of view. Why, for example, do not prefer the old form of a worthy enlightened monarchy? In the end, the social base of liberalism has always been the elites of aristocrats (if not hereditary aristocrats, then at least aristocrats of conscience and spirit). Liberals were always afraid of demos as a force that posed a threat to freedom (15) . Тирания большинства - а большинство всегда есть большинство посредственности - это страшная угроза демократии. Но в конце концов либералы возненавидели тиранию крови над душой и своеволие династических правителей еще больше и поэтому восприняли демократию. При этом им пришлось уважать и даже в некоторой степени следовать за общей волей. Однако, как мы видели, эта воля не могла не стать более или менее националистической.
Заключенная здесь дилемма получила яркое выражение в работах великих либеральных философов Х1Х века, таких, как Джон Стюарт Милль и лорд Актон. Милль не был эмоциональным националистом, он был скорее твердым сторонником демократического либерализма и утверждал, что "действия свободных государственных институтов почти невозможны в стране, состоящей из различных наций... Необходимым условием свободной деятельности этих институтов является совпадение границ распространения власти правительств с границами расселения данных наций" (16) . Таким образом, прославляя демократию, Милл обнаружил, что у него нет другого выхода, кроме как восславить и национализм.
С другой стороны, лорд Актон был безусловным противником национальных принципов, которые казались ему несовместимыми с принципом личной свободы. В отличие от Милля, он считал, что "комбинация различных наций в одном государстве - это необходимое условие цивилизованного образа жизни, равно как и наличие в обществе мужчин и женщин" (17) . Этот постулат логически привел его к принятию расизма и имперского правления (18) . Он также вплотную подошел к полному отрицанию демократии. И в конце концов он пришел к отрицанию принципов равенства людей, провозглашенных Жан-Жаком Руссо, не в меньшей степени, чем принципов коммунизма и национализма (19) . Но, опровергая все теории и разработки либеральных аристократов, подобных лорду Актону, сами народы, когда наступает их очередь создавать свои демократии, начинают с создания независимых национальных государств, которые в конечном итоге могут занять гораздо более жесткую позицию по отношению к личным свободам их граждан, чем занимали предыдущие свергнутые режимы.
Сегодня народ, превращенный в средний класс, по-видимому, не представляет большой угрозы. Но и сегодня либералы как никогда решительно отвергают национализм. Why?
Этому, безусловно, есть несколько причин. Свое влияние оказал, безусловно, тот факт, что националистический экстремизм дважды в течение этого века сыграл свою страшную роль в ходе двух мировых войн. Процесс деколонизации, начавшийся после второй мировой войны, перенес проблему "национального самоопределения" главным образом в сферу стран третьего мира, тем самым усилив тенденцию к отождествлению проблем национализма с "отсталостью".
Я думаю, что здесь присутствует и старая боязнь либералов народа. Но сейчас отпала возможность противопоставить идею просвещенного абсолютизма, так как либерал не может позволить себе роскоши быть открыто антидемократичным. И его боязнь народа приобретает более респектабельные формы отрицания народного национализма. Когда возникает вероятность зарождения на руинах советского коммунизма серии режимов, подобных старому, западные либералы отдают предпочтение неизбранному просвещенному монарху Михаилу Горбачеву перед всенародно избранным, но грубоватым Борисом Ельциным (лидером столь же непредсказуемым, как и народ, приведший его к власти), не говоря уже о демократических законно избранных национальных лидерах других республик.
Несмотря на то, что мы говорили до сих пор о наличии теоретической связи национализма с демократией и либерализмом, невозможно отрицать, что национализм на практике противоречит принципам либерализма, а иногда и демократии.
Национализм - это медаль, имеющая две стороны: одна политическая, другая - этническая. До сих пор делались попытки представить это как два разных национализма, то есть национализм "хороший" и национализм "плохой" (20) . Но это лишь идеальные модели. На самом деле национализм всегда и политический, и этнический, хотя на разных стадиях та или иная его сторона может оказаться решающей . Идея принадлежности к единой нации - это всегда политическая идея, таким образом, невозможен национализм без политического элемента. Но суть этого понятия очевидно этническая. Я описал бы это через следующую метафору: политический компонент - это душа, оживляющая этническое тело.
Нельзя полностью отрицать антилиберальной сущности этнической ориентации, но если обращаться с ней умело, то отрицательные последствия можно приглушить. Гордость этноса общими предками, славной историей, великими традициями, общим языком, великой культурой и т.д. может быть сублимирована в патриотическое уважение к государственным институтам и достижениям демократической власти (а не власти чисто этнической). Соединенные Штаты предлагают нам модель подобной сублимации: национальная гордость была сфокусирована на "американском образе жизни", "свободных и стабильных органах государственной власти в стране" и роли страны как "лидера свободного мира". Патриотическое восхваление подобных вещей соответствует национальным чувствам либералов-индивидуалистов и не несет в себе угрозы этническим меньшинствам. Напротив, традиция терпимости и уважения к национальным меньшинствам может также стать предметом национальной гордости, как это случилось с американцами или гражданами других стран с глубокими и долгими традициями демократии. Невозможность направить в нужное русло всплески этнического национализма приводят к шовинизму, расизму или даже фашизму.
Однако эти проявления страшной стороны национализма проистекают не из завышенной этнической самооценки, но скорее из отсутствия выхода национальных чувств на политическом уровне. Когда у народа нет реального механизма для выражения гордости своей политической системой или государственным устройством, он начинает вместо этого гордиться своей наследственной принадлежностью к определенной расе, гордиться своим языком или культурной идентичностью.
Эти рассуждения подводят нас вплотную к выводу о различиях между национализмом "автохтонным"(почвенным) и национализмом "импортированным". Демократические институты, как мы уже видели, требуют определенных условий для переплавки исходной политики: национализм создает для этого все условия. В демократиях Западной Европы и Северной Америки, то есть "автохтонных" демократиях, институты свободного народного правления вырастали постепенно в течение нескольких веков, распространяя свое влияние на культуру, общество, политическую мысль и экономику. Либеральные идеи и соответствующие им социоэкономические и культурные институты на шаг опережали политическую демократию, которая рассматривалась скорее как средство ограничения власти, чем как самоцель. Принадлежность к единому этносу не играла здесь взрывоопасной роли, а скорее укрепляла традиционные моральные и культурные ценности, на которых зиждился новый демократический порядок.
Должны ли и все прочие нации идти по этому пути, чтобы прийти к стабильной демократии? Существует ли в принципе некая общая демократическая схема перехода к новому режиму, которой должны были бы следовать различные страны? Ф.Фукуяма считает, что подобная схема существует, и описывает ее следующим образом: индустриальный прогресс, основанный на научно обоснованной рациональности, и капиталистическая экономика "подводят нас к воротам земли обетованной либеральной демократии, но еще не обеспечивают вход в эти ворота". Для того, чтобы сделать последний шаг, человечество должно "предпринять усилия в сфере, лежащей вне экономики, то есть бороться за признание прав".
Другими словами, речь здесь идет об обеспечении чувства человеческого достоинства (21) . Экономического благосостояния можно достичь и без соблюдения равных прав всех граждан. Но, достигнув благосостояния, рано или поздно граждане будут стремиться к обеспечению собственных прав и используют все имеющиеся у них ресурсы (богатство, образование и т.д.), чтобы добиться осуществления демократических реформ. Таким образом, определенные социоэкономические условия (а сюда относится и "мощное чувство национального единства") обеспечивают рывок страны к демократии, но лишь стремление обеспечить равные права граждан завершает процесс (22) .
В целом схема Фукуямы достаточно точна. Индустриальное развитие и свободное предпринимательство - это необходимые условия создания стабильных и сбалансированных демократий. Но вряд ли все страны должны ждать, пока они "дозреют" до демократии, прежде чем сделать последний шаг. Случаи, подобные ситуациям в Восточной Азии и Чили, где социоэкономические условия, необходимые для демократии, были обеспечены прежде, чем авторитарные режимы были сметены, малотипичны. Скорее наоборот, в большинстве случаев демократия распространялась иррациональным способом - как приходят в провинцию последние моды из Парижа. Установившись в отдельных странах, она постепенно начинала становиться более и более привлекательной для других народов (а почему в одних странах процесс шел быстро, а в других медленно, это уже другой вопрос).
Роль национализма была двойственной и в распространении демократии, как двойственна в принципе и сама природа национализма, включающая в себя политические и этнические элементы. То, что Фукуяма называет "духовной гордостью", особенно в своем изотимическом аспекте, действительно обеспечивает конечный рывок к либеральной демократии, но восходит к чувству национального и личного достоинства. Способность нации создать систему либерально-демократических политических институтов определяет меру ее политической зрелости, а провал подобной попытки - это национальный позор. Только независимые государства со стабильными либерально-демократическими системами правления достойны на равных вступить в престижный клуб прогрессивных современных наций. В противном случае страна может, самое большое, внушать страх, как это было с бывшим Советским Союзом, но никто не будет относиться к ней с истинным уважением.
Однако чувство национального унижения не воспринимается однозначно всеми слоями общества. Только космополитические элиты, проникнутые либеральными идеями "нормального" "цивилизованного" порядка, воспринимают это со всей остротой. Но с развитием международных средств массовой информации даже широкие массы населения начинают чувствовать унижение "политической отсталости". И именно чувство национального - а не только индивидуального - достоинства направило многих русских на баррикады, чтобы защитить власть от попытки переворота в августе 1991 года.
В странах, куда демократия была "импортирована", отсутствие благоприятных социальных, экономических, духовных и культурных условий ее развития приводит к сохранению глубокой пропасти между либеральными элитами и широкими массами населения. Либеральные элиты обычно слишком малы и слабы, чтобы провести преобразования в стране. При этом обычно отсутствует сильный средний класс, который мог бы быть их союзником. Тем не менее в соответствии с некой схемой, преобразования проводятся от имени народа, ибо предполагается что таким образом последний может быть вовлечен в политическую активность. Однако зарубежные доктрины классического либерализма оказываются малоподходящими для мобилизации масс на политические действия. Ускоренная политизация населения требует более приемлемой идеологии, напрямую отвечающей представлениям граждан.
Для решения этой задачи подходят два ответвления западного либерализма: социализм и национализм. Каждая из этих идеологий борется за утверждение своего влияния в одной и той же среде. Кроме того, было много попыток слить воедино эти две идеологические народные религии, одна из которых обращается к своей пастве как к классу, а другая как к нации.
Другими словами, в отсталых странах популистские и антииндивидуалистические теории как социализма, так и этнического национализма, стремятся занять пространство, свободное от влияния политической культуры Запада, для которой характерна ведущая роль гражданского общества, массовая грамотность, традиции толерантности и стабильная юридическая система. В отсутствие этих условий, на базе социалистической идеи справедливости легко может разрастись чувство зависти, а национализм вырождается в доктрину "крови и почвы".
Описанные выше внутренние сложности и противоречия националистической политики, можно смело прогнозировать, сулят ее сторонникам целую серию последовательных политических провалов, что в свою очередь поднимет невиданные волны фрустрации, которые унесут националистическую идею далеко от берегов либерализма и изотемии в бездны шовинизма и расизма. Причем это не будет результатом недомыслия, интеллектуальной ошибки или сознательной провокации, но неизбежным элементом общей схемы переходного периода. И крайний национализм, и принудительный социализм всегда были, в конечном итоге, средствами достижения модернизации в кратчайшие сроки (пускай даже и превратно понимаемой модернизации).
Раньше переход к демократии предполагал отход (хотя и не тотальный отрыв) от традиционного общества. По мере перехода к демократической системе от каких-то традиций отказывались, какие-то сохранялись, и так зарождалось новейшее общество (23) . Тем самым обеспечивалась историческая преемственность общества, а все развитие рассматривалось как движение вперед к тому, что сейчас пытаются назвать "концом истории". Однако многие из текущих демократических преобразований сегодня - это переход от коммунизма, а коммунизм не имеет ничего общего с традиционным обществом. Хотя коммунизм когда-то и был объявлен венцом исторического развития, сегодня его рассматривают скорее как исторический тупик (24) . Распад коммунизма предполагает не движение вперед к венцу исторического развития, но скорее отход назад, на нормальную историческую дорогу после долгой летаргии. Просыпаясь от этой летаргии, народы посткоммунистических стран часто считают, что при коммунизме не было создано ничего полезного или достойного сохранения для новой "цивилизованной" жизни. Коммунизм настолько глубоко проник в все сферы человеческой жизни, что отношение подавляющего большинства населения к развитию страны после распада этой системы может быть сформулировано как начало с нуля и необходимость строить на пустом месте.
Поэтому сценарий Фукуямы оказывается совершенно неприменим к реалиям посткоммунистического мира. Конечно же, нельзя понимать буквально утверждения о том, что в будущую либеральную эпоху нельзя брать с собой ничего зародившегося при коммунизме. Многие задачи модернизации при коммунизме были решены: общество было урбанизировано, была обеспечена всеобщая грамотность населения, построены железные дороги и автомобильные трассы и т.д. От всего этого нельзя отказываться. Урбанизация и достижение всеобщей грамотности при коммунизме во многом облегчило переход к новой демократической системе на посткоммунистическом этапе. Однако, среди главных социоэкономических условий перехода к свободному обществу на первом месте стоит все же не урбанизация и не обеспечение всеобщей грамотности, но частная собственность. Экономическая система, основанная на принципе частной собственности, является непременным условием, позволяющим гражданам обеспечить здоровое соотношение между свободой и ответственностью - то соотношение, которое и определяет демократию, и которое никогда нельзя заменить одними теоретическими выкладками. Образованные городские элиты могут быть движущей силой демократических преобразований, но они должны опираться на массы.
Посткоммунистические нации хотят начать свою жизнь с того исторического момента, на котором она была прервана установлением коммунистических режимов. Таким образом, по всей Восточной Европе и территории бывшего Советского Союза неизбежно возникают попытки реставрации прежних государств на основе исторической памяти. С другой стороны, эти нации уже больше не отрезаны от всего мира "железным занавесом". И попытка отказаться от коммунизма неизбежно приводит к стремлению воссоединиться с внешним миром, с миром, который сильно изменился после 1918 или 1945 года. Неудивительно, что стремление восстановить исходные контуры своей государственной идентичности, с одной стороны, и стремление воссоединиться с внешним миром, с другой, неизбежно ведет к конфликту, так как образ "того государства", который пытаются восстановить, относится к прошлому, а "мир", с которым пытаются воссоединиться, живет в настоящем. Это приводит к тяжелому кризису коллективной самоидентификации и аберрации посткоммунистических наций, а также создает многочисленные проблемы для мирового сообщества в целом. Посткоммунистические страны делают отчаянные попытки догнать историю, но приходят к выводу, что ход истории уже остановился.
Тоталитаризм, в течение нескольких десятилетий подавлявший всякую нормальную деятельность гражданского общества, оставил после себя толпы людей-роботов, отчаянно пытающихся найти для себя какой-то общий принцип, на котором можно строить новую совместную жизнь. В этих условиях национализм становится основным - если не единственным - принципом, способным свести людей в единое общество. Но поскольку национальная политическая традиция была прервана, самым сильным ее элементом становится этнический. Это не означает, что в обществе не существует других социальных или идеологических сил: есть религия, есть прозападные либеральные элиты.
Однако любая политическая сила либо несет на себе метку национализма, либо самоопределяется по отношению к нему. То, что называется "культурным возрождением", является скорее национальным возрождением, чем культурным в истинном смысле этого слова. Религиозное возрождение следует скорее назвать национально-религиозным возрождением: до сих пор оно было призвано главным образом способствовать "объединению нации" и противостоять атеистическому коммунистическому мировоззрению, а не нести мир и спасение людским душам. Все призывы к либерально-демократическим ценностям имеют результат лишь до тех пор, пока эти ценности совпадают с контурами "наших политических традиций", "нашей национальной идентификации". Таковыми воспринимаются сейчас ценности западной, европейской или христианской культуры. Сами по себе либеральные идеи не имеют практически никакого влияния на политические процессы.
Национализм таким образом становится одновременно и деструктивным (для коммунизма), и конструктивным (для возвращения в единую семью народов) - он несет в себе одновременно и угрозу для либеральной демократии, и основной источник надежды для нее. Быть националистом в посткоммунистических странах Восточной Европы означает все, что угодно, националист может быть как либералом, так и фашистом. Те, кто говорят, что отвергают национализм, по сути могут иметь в виду лишь внутреннее несогласие с этническим шовинизмом. Многие из таких антинационалистов являются ярыми сторонниками независимости собственных стран. Однажды один из британских активистов Либерального Интернационала пожаловался мне на то, что либеральные партии Восточной Европы оказались слишком "правыми" и националистическими. Но я не думаю, что восточноевропейские либералы непременно менее либеральны, чем их западные коллеги. Отличает же их от западных коллег лишь неизбежная ориентация на национализм в посткоммунистической политической жизни, сколь бы это ни казалось старомодным для современных западных мыслителей.
Здесь нужно отметить и еще один аспект: существует четкое различие между русскими и другими бывшими членами "социалистического лагеря". Коммунизм впервые установился в России, коммунизм распространился на республики бывшего Советского Союза, а затем и на страны Восточной и Центральной Европы в результате военных побед Советской России. В нерусских регионах коммунизм рассматривался не только как политическая, но и как национально враждебная сила - система, навязанная агрессором извне. Поэтому победа над этой идеологией означала победу над оккупантами. Это, конечно, выдача желаемого за действительное - хотя социализм и был принесен этим народам на штыках Красной армии, он так глубоко проник во все слои общества, что одного революционного порыва явно недостаточно для его искоренения - для решения этой задачи потребуется много десятилетий. Нельзя, однако, отрицать, что национализм явился ведущей силой в борьбе против коммунизма, но если видеть источник зла только во внешней силе, можно проглядеть глубокие проблемы, оставленные нашим обществам после падения коммунизма. И тут возникает соблазн возложить вину за все беды тоталитаризма на некую общественную группу, неких "предателей", в результате чего начинается охота на ведьм, всеобщая истерия подозрительности и т.д.
Что касается России, то там национальный компонент посткоммунистической идеологии оказывается еще более сложным. Традиционно Российское государство было имперским; в советский период эта традиция слилась с ролью России как лидера коммунистического мира. Распространение коммунизма и распространение российского влияния были практически синонимичны (лишь в последнее время некоторые государства начали выходить из-под российского влияния). Благодаря коммунизму Россия достигла пика своего влияния и мощи. Российская имперская националистическая традиция совпала с коммунистическими принципами, поэтому в России посткоммунистический кризис идентичности оказался особенно болезненным. Российский этнокультурный национализм был открыто антизападным и, следовательно, антилиберальным. Хотя экстремистские националисты видят в коммунизме еврейскую заразу, привнесенную в страну для уничтожения русского народа, это не мешает им заключать союз с самыми твердолобыми сталинистами. Что касается прозападных демократов, они до сих пор не смогли выработать какой-либо жизненной теории будущей российской государственности. Их политическая риторика колеблется между самоуничижением, относящим Россию к "стране рабов", и похвальбой о возрождении национальной гордости, быстро принимающей империалистические и авторитарные формы. Малые народы рассматривают даже сегодняшнюю Российскую Федерацию как империю, отсюда стремление автономных республик к независимости. Правительство более и более тяготеет ко взгляду на Россию как на "единое и неделимое государство", включающее в себя все территории в пределах сегодняшних границ Российской Федерации, и время от времени не может удержаться от территориальных притязаний к Украине и другим республикам. На сегодня все еще не выработан не-имперский подход ко взгляду на российскую государственность.
Интерес посткоммунистических режимов к национальным вопросам несет в себе реальную угрозу. Дело здесь не в национализме - демоне, которого нужно обуздать, как нечто самостоятельное силе,- но скорее в общей слабости демократии в посткоммунистических странах. Переходный период требует сильной исполнительной власти, а это вызывает справедливые опасения возможности установления авторитарных режимов (лишь немногим посткоммунистическим лидерам удалось избежать обвинений в диктаторском стиле правления). Но отсутствие сильной руки на пульте управления может привести к анархии и распаду, что в свою очередь может заставить ужесточить репрессии в дальнейшем. Поскольку национализм как идеология сегодня работает лучше всего, вполне естественно, что авторитарные тенденции имеют националистическую окраску. Почти во всех посткоммунистических странах, где четко прослеживаются этнические меньшинства, возникают болезненные проблемы конфликта между нестабильным и не уверенным в себе большинством, и еще менее стабильным и уверенным меньшинством. Почти во всех этих странах правительства - по западным стандартам - виновны в ведении политики, мало напоминающей либеральную по отношению к меньшинствам. И я не вижу на ближайшее время реального решения этнических проблем для этих стран.
Из всего этого возникает вполне реальная угроза возникновения на территории посткоммунистических стран целого ряда очагов войн, что в конечном итоге воспроизведет картину Европы между 1914 и 1945 годами (то есть того периода, к которому эмоционально хотят вернуться сегодня все посткоммунистические страны). Единственным противовесом этой угрозе на сегодня служит наличие западного мира, живущего в более стабильную историческую эпоху.
Я настаиваю на термине "наличие", так как не слишком верю в реальное прямое вмешательство Запада (посреднические функции, экономические санкции и т.д.) в разрешение конфликтов на территории посткоммунистического мира. В любом случае подобные меры, как показал опыт, имеют очень слабый эффект, хотя в ряде случаев даже их оказывается достаточно для оправдания вмешательства Запада. Лучшим противовесом национализму, обращенному мысленно в прошлое и живущему старыми представлениями, иллюзиями и амбициями, может служить альтернативный вариант сублимации национальных чувств, при котором предметом национальной гордости является членство в клубе цивилизованных государств в роли равноправного и уважаемого партнера. Чувство изолированности от сообщества наций может оказаться гораздо болезненней любой конкретной санкции. Цивилизованный мир обеспечивает адекватную (хотя и не безупречную) модель не только процветающей рыночной экономики, но и образ политического режима, разработавшего реальный дееспособный баланс сил демократии, либерализма и национализма. Сила этого примера как модели для посткоммунистических государств не может быть переоценена.
Notes
1. Francis Fukuyama, "The End of History?" The National Interest 16 (Summer 1989), 3-18.
Return
2. Он же, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992).
Return
3. Там же, Примеры колеблющегося отношения Фукуямы к национализму смотри на стр. 37, 215, 272. Он дает фактически 3 существенно отличных высказывания: 1) национализм противоречит либеральной демократии; 2) национализм не противоречит демократии; 3) демократия нуждается в национализме.
Return
4. Sholomo Avineri, "The Return to History: The Breakup of the Soviet Union," Brookings Review 10 (Spring 1992): 30-33.
Return
5. Ernest Gellner, Nations and Nationalism (Ithaca: Cornell University Press, 1983). Hans Kohn, The Idea of Nationalism: A Study in Its Origin and Background (New York: Macmillan, 1944).
Return
6. Benedict Anderson, Imagined Communities: Reflections on the Origins and Spread of Nationalism (London: Verso Press, 1983).
Return
7. Eugen J. Weber, Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France, 1870-1914 (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1976).
Return
8. Эрик Хобсбом (Eric Hobsbawm), который ни в коей мере не склонен подчеркивать положительные отношения между демократией и национализмом, также находит, что "самый акт политики демократизации, то есть превращения субъектов в граждан, имеет тенденцию производить популистское сознание, которое в некотором отношении трудно отличить от национального и даже шовинистского патриотизма..." Nations and Nationalism Since 1780: Programme, Myth Reality (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), 88.
Return
9. Gellner, op. cit., 55.
Return
10. Fukuyama, op. cit., 201.
Return
12. Некоторые аспекты этого отношения представлены в моем очерке "Humanism and Freedom," in Paul Peachey, John Kromkowski, George F. McLean, eds., The Place of the Person in Social Life (Washington, DC: Council for Research in Values and Philisiphy, 1991), 33-43.
Return
13. Fukuyama, op. cit., 266.
Return
14. "Национализм не только скрепляет историю ХIХ и ХХ столетий, показывая, что она является частью продолжающегося кризиса. Он также соединил историю Азии, Африки и островов Тихого океана с европейской историей, сделав их частью всемирной истории". E.Kamenka, "Political Nationalism: The Evolution of the Idea," in E.Kamenka and J.Plamenatz, eds., Nationalism: The Nature and Evolution of the Idea (London: Edward Arnold, 1973), 3.
Return
15. Например, "отцы-основатели [американской демократии] думали, что свободе, которой они более всего были озабочены, угрожает демократия". Richard Hofstadter, The American Political Tradition (New York: Vintage Books, 1954), 10.
Return
16. John Stuart Mill, Considerations on Representative Government (New York: Liberal Arts Press, 1958 [1861]), 230, 232-33.
Return
17. Lord Acton, Essays on Freedom and Power (Boston: Beacon Press, 1948), 186.
Return
18. "Мы должны сделать вывод, что те государства в основном являются самыми совершенными, которые, наподобие Британской или Австрийской империй, включали различные национальности без их угнетения". Там же, 193. "Низшие расы возвышаются путем жизни в политическом союзе с расами интеллектуально высшими". Там же, 186.
Return
20. Лорд Эктон (Lord Acton) проводил различие между плохим (французской) и хорошим (британской) пониманием национальности: в первом случае государство соответствует национальности; во втором - национальность происходит от государства. (Там же., 183-84, 187.) Энтони Д.Смит (Anthony D. Smith) различает "территориальные" и "этнические" нации, что соответствует различию между политическим и этническим национализмом. The Ethnic Origins of Nations (Oxford: Basil Blackwell, 1986), 134-38.
Return
21. Fukuyama, op. cit., 134-35.
Return
23. "Либеральные демократии... не являются самодостаточными: жизнь в общине, от которой они зависят, вероятно, происходит в конечном итоге из источника, отличного от самого либерализма". "Стабильная демократия требует иногда иррациональной демократической культуры и спонтанного гражданского общества, вырастающего из предлиберальных традиций". Там же, 334-35.
Return
24. Avineri, op. cit., 30.
Return
Top of page
© Printed edition - "The 20th Century and the World", 1994. © Electronic publication - Russian Journal , 1997
Anthologies. Limits of power. #4. National component of democracy.
Гия Нодия. Национализм и демократия.
http://old.russ.ru/antolog/predely/4/dem1-1.htm