Original Material
Хрестоматия по точноведению
В издательстве "Новое литературное обозрение" вышла книга Михаила Гаспарова "Записи и выписки"
Необычная книга. Мемуары - не мемуары, хотя налицо несколько очерков автобиографического толка. В то же время в "Записях и выписках" есть что-то от антологии афоризма, правда, составленной изначально не для нашего с вами чтения, а для собственных нужд автора. Бок о бок с беглыми заметками соседствуют развернутые высказывания (об интеллигенции, критике, античности и т. д.), перемежаемые выдержками из писем, переводами стихов, пересказом разговоров и сновидений, чужих и своих. Но этой разномастной и разнокалиберной словесности придает интонационное единство и эстетический смысл образ автора, по существу - лирического героя. Интерес к такого рода литературе понятен: нам предоставляется возможность поближе узнать недюжинного человека. И композиция книги хорошо воспроизводит ситуацию нового знакомства, скажем, дорожного, когда первое мнение о попутчике складывается по его непроизвольным реакциям: промелькнет за окном какая-нибудь невидаль, какой-нибудь Карло-Либкнехтовск, и незнакомец обронит, что "Набокова и Камю сотрудница купила в селе Ночной Матюг". Если мало-помалу точки соприкосновения обнаружатся, может захотеться выслушать историю-другую из жизни спутника или узнать его взгляды на тот или иной предмет.
Некоторые собственные замечания Гаспарова и приведенные им чужие высказывания сразу перекочевали в мой персональный цитатник: "Философская лирика" - игра в мысль, демонстрация личного переживания общих мест..."; "Если надо объяснять, то не надо объяснять"; а вот о советском учебнике истории - "как будто его написал Швабрин для Пугачева" и т. д.
Книга прежде всего познавательна. Для меня было новостью, что в Древней Греции "невозможно было прожить жизнь, никого не убивши, хотя бы ополченцем в будничной межевой войне". Или что романтизм с его нравственной неоднозначностью и африканскими страстями обязан своим появлением... улучшению питания! Если до XVIII века человечеству было не до жиру, то с каких-то пор опасения за выживание человечества как биологического вида отпали, и род людской мог позволить себе роскошь мириться с существованием имморальных отщепенцев - этаких лазутчиков в будущее. Но Гаспаров тотчас ставит под вопрос шокирующую материалистичность своего же умозаключения, добавляя, что произошедший в то же время похожий демографический взрыв в Китае не породил ни романтизма, ни индивидуализма. Вот эта профессиональная точность, переросшая пределы специальности, кажется очень важным человеческим качеством научно-лирического героя, а заодно основной составляющей пафоса и обаяния книги в целом. Скрупулезность возведена в принцип: "Я занимаюсь точноведением, а чтотоведением занимайтесь вы". Чтение Гаспарова отбивает охоту наспех обобщать, идеологизировать на мелководье. Подлинная осведомленность несовместима с идеологией, которая вынуждена то и дело латать прорехи знания вдохновением. Способность к обобщению, конечно, свидетельствует о силе человеческого рассудка, но не в меньшей мере - о слабости.
Из личной и научной добросовестности отказываясь округлять факты до выводов цельного мировоззрения, Гаспаров-филолог сознательно лишает себя права на эстетические оценки: "Когда я говорю "Это 4-ст. ямб", я - ученый, когда говорю "Этот ямб хороший", я - изучаемый". То же, но другими словами сказано Гегелем: "Я плохо мыслю, когда прибавляю что-либо свое". У автора "Записей и выписок" нет мировоззрения, но есть мировосприятие, которое полагается исключительно на опыт, поставленный с максимально допустимой точностью. Дисциплина мысли под стать лагерной: "шаг влево, шаг вправо считается побегом". Научная аскеза, метод растворяют в себе человека: "Не смеяться, не плакать, не проклинать, но понимать" (Спиноза). Как часто случается, исследовательский подход не довольствуется предметом профессионального рассмотрения и понемногу перебрасывается на другие области культуры: "Принятие готовой религии это ведь тоже все равно как подгонка своего религиозного чувства под заданный ответ". Поскольку Гегеля и Спинозу я цитирую не по первоисточникам, а по сочинениям Льва Шестова, ревностного противника умозрения, то примерно понятно, что Гаспарову можно возразить при желании, но с моей стороны было бы лукавством особенно истово защищать самочувствие, на которое лично у меня не хватает духа.
От каждой страницы книги пышет просто-таки обезоруживающим рационализмом. Ловить автора на рассудочности - ломиться в открытые двери: "Как демократия - меньшее из политических зол, так разум - меньшее из философских. Разум, этот брайлевский шрифт нашей слепоты..." Не без вызова и едва ли не с облегчением Гаспаров говорит: "Я бездуховный интеллектуалист".
Страсть во всем находить рациональное зерно подвигла Гаспарова на смелый эксперимент: иностранные стихи, написанные регулярным размером и в рифму, перелагать на русский язык верлибром, причем не слово в слово, а только суть дела. Не могу удержаться, чтобы не процитировать по этому поводу Гаспарова же: "Бледный огонь" в пер. Веры Набоковой, стихи переведены нерифмованным разностопным ямбом, как Набоков переводил "Онегина", и с таким же разрушительным результатом: Пушкин отмщен...". Впрочем, тексты, получившиеся в результате авторского конспективного перевода, по-своему безупречны.
Точновед Гаспаров считает своим долгом так же безучастно, как к "4-ст. ямбу", подходить и к себе самому: его автобиографические очерки - замечательная проза. Годы детства и отрочества, пока мальчик не нашел себе отдушины в филологии, - ад средней руки, слишком знакомый многим соотечественникам. Независимость далась автору ценой отказа от всех притязаний к обществу: "Прав человека я за собой не чувствую, кроме права умирать с голоду... Я существую только по попущению общества и могу быть уничтожен в любой момент за то, что я не совершенно такой, какой я ему нужен". Достоинство проявляется в форме абсолютного самоотречения: "Без меня народ неполный"? Нет, полнее, чем со мной: я - отрицательная величина, я в нем избыточен". И слог, которым такая "отрицательная величина" заявляет о своем существовании, хорошо охарактеризовал сам автор (правда, применительно к рационалистам XVIII века): "...стиль без стиля, прозрачный, бескрасочный, показывающий только свой предмет...". Язык Гаспарова сторонится красноречия по тем же причинам, по которым его мысль избегает обобщений: из любви к точности. Может быть, в катастрофические эпохи (Петровскую, послереволюционную, нынешнюю) такой стиль ценен вдвойне: словесность пускается на авантюры в художественном творчестве, но приходит в себя в научном бытовании.
Неужели это и есть мудрость: требовательность к себе, терпимость к миропорядку и отсутствие иллюзий? Во всяком случае примем к сведению: на высотах знания, в разреженной атмосфере точности - еще меньше определенности, чем у нас, грешных, внизу. Но там тоже возможна жизнь, чему убедительное доказательство - необычная книга Гаспарова.