Original Material
Со всех шести сторон
Каждая из упомянутых книг разных жанров - от детектива до поэтического сборника - достойна того, чтобы ее прочитать. Или перелистать. Или хотя бы узнать о том, что она существует
Книжный магазин клуба "Проект ОГИ" - единственный в Москве, где можно делать покупки почти круглосуточно. (Фото: Александр Сорин)
Сегодня только самый ленивый из всех тех, кто пишет о Борисе Акунине, не начинает своих писаний тем, что только ленивый сегодня не пишет о Борисе Акунине. Неправда - вот мы, например, числим себя в довольно-таки ленивых, а ведь пишем же. Пишем о том, что, опубликовав новую вещь под названием "Пелагия и белый бульдог", Акунин дал жизнь новому проекту. Имя проекту "Провинцiальный детективъ" (именно в такой орфографии). Там все иное. Нету там уже Эраста Фандорина, с которым мы успели-таки чуть ли не породниться. А есть там монахиня Пелагия, хитроумнейшая распутывательница разных узлов, самим фактом своего литературного рождения передающая нам привет от иностранца патера Брауна. Обнаружим по ходу чтения и другие приветы. От Конан-Дойла: интрига крутится вокруг собаки. От писателя Лескова: отменно стилизованный неторопливый и в меру витиеватый слог отсылает то ли к "Соборянам", то ли к "Захудалому роду". Вот пример наугад: "Единственное упоминание о древнем бытовании нашей незнаменитой области содержится в "Нижегородском изборнике", летописи пятнадцатого столетия". Понятно? Неторопливость и размеренность письма обычно не числится в ряду достоинств автора авантюрного жанра. Ну и что же? Акунин уже встал на ноги настолько, что может себе позволить некоторую вальяжную медлительность. Уже можно - все равно прочтут, никуда не денутся.
Об акунинских книжках действительно пишут много. Причем в отзывах стали появляться новые мотивы. Оправившиеся от культурного шока, коим стало само стремительное и бесконечно интригующее появление на литературной сцене нового автора, критики стали его покритиковывать. За неполное соответствие жанру. За длинноты. Еще за что-то. С критикой можно соглашаться или нет, но сам факт ее наличия кажется хорошим признаком. Признаком того, что Акунин перестал восприниматься как всего лишь культурная сенсация, но стал оцениваться как писатель.
Действие повести крутится, как уже было сказано, вокруг собаки. Впрочем, на обложке совсем другая собака, и я ее хорошо знаю. Этот проживающий в доме моих друзей белый раздолбай-боксер в пароксизме необузданного дружелюбия однажды порвал на мне новый шарф. И если бы не его нечеловеческое во всех смыслах этого слова обаяние, ни за что бы не простил подлецу.
Книга, однако, не об этом. А о чем, сообщать не только бессмысленно, но и преступно. Бессмысленно, потому что большинство читающих эти заметки книгу уже прочли. А преступно, потому что кто же пересказывает такие книжки? За это иногда бьют, и правильно, между нами говоря, делают.
Надо ли упоминать о том, что Акунина всегда издает "Захаров" - издательство, мыслящее не именами авторов и не названиями книг, а категориями исключительно стратегическими.
А вот стратегию издательства "Вагриус" можно было бы назвать сверхрискованной, ибо как еще можно квалифицировать упорное стремление соединить, казалось бы, несоединимое - коммерческий успех и установку на качественность. Восемь лет существования издательства (а именно столько-"летие" оно отметило недавно) позволяют делать вполне отрадные выводы: пока получается. С названием издательства ассоциируются и скандальные политические сюжеты (вроде истории со знаменитой книгой Чубайса - это когда слово "писатель" приобрело еще одно значение), и "камерные" литературные имена, обнаружением которых и внедрением в массовое читательское сознание "Вагриус" занимается азартно и последовательно. Самым важным (в смысле - самым концептуальным) издательским проектом нам кажется так называемая серая серия, представляющая современную российскую прозу. Риск есть риск, и некоторые из книг этой серии, увы, вполне соответствуют цвету ее обложек. Но процент удач все же впечатляет. Имена авторов, "широко известных в узких кругах", могут восприниматься как "слепые" для среднестатистического посетителя книжного магазина. Это, разумеется, проблема. Но не повод, чтобы не издавать приличную прозу. Существуют, впрочем, имена очевидные. Например, кто такой Венедикт Ерофеев, объяснять уж точно не надо.
Бытует мнение о Ерофееве как об авторе одной вещи. Понятно какой. Сторонник такого взгляда имеет возможность либо лишний раз убедиться в своей правоте, либо пересмотреть свою позицию, прочитав подряд вышедший в "Вагриусе" однотомник писателя. В книгу кроме классических "Петушков" вошли и ранние дневники под названием "Записки психопата" (так называется весь однотомник), и проза из самиздатского журнала "Вече", ранее известная как "Василий Розанов глазами эксцентрика", и пьеса "Вальпургиева ночь, или Шаги командора", и записные книжки разных - в основном последних - лет. Записные книжки, впрочем, интересны всегда. В целом же убеждаешься, что ни один из текстов (есть лучше, есть хуже, есть совсем никуда) даже не приближается к уровню "Петушков". Остальное - это всего лишь либо "до", либо "после".
Клуб "Проект ОГИ" уже известен настолько, что нет никакой необходимости объяснять, что это, собственно, такое. Достаточно сказать: это пространство уникально в том числе и тем, что в нем ненатужно сосуществуют книги, их читатели и их авторы. Но еще и издатели. Клуб недавно стал издавать "Поэтическую серию", где уже вышла книжка Тимура Кибирова "Улица Островитянова", где ожидается книга Михаила Айзенберга и, хочется думать, еще много хороших книжек. А только что стараниями "ОГИ" появился однотомник Юлия Гуголева "Полное. Собрание сочинений". Именно так: "Полное". Точка. "Собрание сочинений".
С одной стороны, Гуголева имеет смысл числить в известных поэтах. Любители современной поэзии его знают и ценят достаточно давно. С другой стороны - он юный дебютант в том смысле, что книг у него пока не было. Многие, и я в том числе, узнали, полюбили и продолжают любить поэта Гуголева в устной, рапсодической, так сказать, его ипостаси. Теперь есть книжка. Можно читать медленно, внимательно, придирчиво. Придираться, впрочем, решительно не хочется. Не в том смысле, что не к чему. Как раз есть - и это признак творческого здоровья.
В чем секрет редкостного обаяния гуголевских текстов? Не в том ли, что при очевидной легкости, с какой он ставит перед собой и решает формальные задачи, ни одна нота не несет в себе претензий на "Большую Поэзию". По отношению к чужим традициям и стилям поэт не занимает ни агрессивно-полемической позиции, ни позиции "снизу вверх". Это партнерские отношения. Культурные коды не только не камуфлируются, но на какие-то из них прямо направлен авторский палец: "Добрый слушатель, видишь теперь,/ по расчету, а вовсе не сдуру/ выбрал я этот блядский размер,/ чтобы снова лизнуть Тимуру". Это понятно. А тем, кому непонятно, напомним, что Тимур - это имя поэта Кибирова. А вот артистичнейший пассаж, отсылающий к репертуару Всеволода Некрасова: "Еще повезло, можно сказать, слава богу, все живы./ Еще повезло, говорю, слава богу, все живы, можно сказать./ Нет, ну это было полной неожиданностью./ Ну я даже прямо не знаю, что сказать".
Творчество Юлия Гуголева уместно рассматривать в свете модных теорий "телесности". Дело не только в том, что значимыми элементами поэтики выступают органически присущие автору музыкальные или же актерские данные. Это явлено и в жанровых предпочтениях. Любимый жанр Гуголева - автопортрет, где автор выглядит , мягко говоря, неприукрашенно. Мандельштамовская аллюзия "Казалось бы, дано мне тело... /А что прикажешь делать с ним" прочитывается почти как манифест. А одно из лучших стихотворений звучит как возвышенный гимн собственному животу. Как удержаться от нехитрого каламбура по поводу "феноменологии брюха"? Да так, в сущности, и есть: "- Ну что ты все про свой живот?/ Не ты в нем, он в тебе живет./ Как будто нет других забот.../ - Ну, нет других забот".
Те из читателей, которые заподозрят нас в том, что всякие рассуждения по поводу "телесности" и прочих вещей нужны нам лишь для того, чтобы втюхать побольше цитат, будут не столь уж безнадежно неправы. Цитировать Юлия Гуголева, и как можно обильнее, действительно хочется ужасно.
Считается, что поэзию сочиняют поэты. Что, несмотря на кажущуюся очевидность, не всегда соответствует действительности. Существует, уверенно заполняя определенную культурную нишу, род иной поэзии - поэзии прозаиков, поэзии музыкантов, поэзии филологов, поэзии художников. Если поэзия поэта ценна и значительна в той мере, в какой сам поэт способен преодолеть твердую и справедливую, на наш взгляд, убежденность в том, что поэзия невозможна, поэзия непоэта воспринимается и оценивается по совсем иным критериям. Поэзию непоэта читаешь иногда с сочувствием, но никогда с состраданием. Для художника стихотворные и прочие литературные занятия - лишь составные части или же частные случаи его визуальной практики.
Том поэзии Казимира Малевича, составленный, откомментированный и подготовленный к печати Александрой Шатских, будет интересен не столько любителям поэзии, сколько любителям Малевича. Но им - интересен безусловно. Ибо книга издана - и с научной, и с полиграфической точек зрения - безупречно: предисловие, комментарии и примечания, редкие иллюстрации - все на своих местах. Особого упоминания заслуживает раздел "Стихотворения поэтов-современников". Там и Хармс, и Крученых, и Игорь Бахтерев.
Вне историко-культурного контекста стихотворения Малевича воспринимаются в лучшем случае как вдохновенные монологи глухонемого. В худшем же - как громокипящие манифестации накопившейся за целое столетие многозначительной пошлости. Или же пошлой многозначительности - как больше нравится. Как, скажите на милость, сегодня прочесть на голубом глазу такое, например, двустишье:
цель музыки
молчание
Но его и не надо читать на голубом глазу. Но на то и наши представления об истории искусства, чтобы прочесть правильно. В смысле - адекватно.
А бывает еще и совсем другая поэзия, и без нее тоже никуда не деться.
Песенников, подобных "Уличным песням", стало очень много. Этот просто попался нам на глаза. Издан он мало кому ведомым издательством "Колокол-пресс". Издан, разумеется, аляповато и к тому же на серенькой бумажке. Но этот жанр особых роскошеств и не предполагает. Раньше все такое вообще помещалось в потрепанную тетрадку - и ничего. Начинается сборник, разумеется, с "Мурки". Дело, похоже, вообще идет к тому, что "Мурка" скоро станет нашим национальным гимном.
Чтение сборника - занятие не просто познавательное, но и временами пронзительно-ностальгическое. Еще бы: детство же! Вот я, допустим, читаю любимую свою "Гоп-со-смыком" и нахожу незнакомые ранее куплеты. Зато не нахожу знакомых. Куда, например, подевалось вот это вот: "Штрафа мы, конечно, не платили./ Но зато легавого мы били./ Били-били-колотили,/ Морду в жопу превратили,/ Потому что пьяные мы были"?
Но бывают узнавания и другого рода. Я, например, никогда не знал, чем кончается песня "Шумит ночной Марсель". И "Белых туфелек" знал только начало. А так всегда хотелось знать, что там дальше! Теперь знаю. Зияющие пробелы в образовании восполнены. Полезное издание.
Печатать беллетристику издательство "НЛО" начало с "Omnibus`а" Андрея Сергеева по свежим следам события, коим стало присуждение автору премии Букера. За это время произошло многое: издательство наиздавало множество высококлассной и разнообразной литературы каких угодно жанров, а Сергеев, увы, ушел из жизни. Ушел, успев, впрочем, собрать для любимого издательства свою вторую книгу. Теперь эта книга с названием "Изгнание бесов" вышла, собрав в себе короткую прозу, или "рассказики", по авторскому определению (часть этой прозы перекочевала из того же "Omnibus`а"), и стихотворения разных лет. Замечательная, насквозь игровая и при этом мастеровитая до металлического блеска поэзия: "Ну что ты, что ты, это, брат, того,/ Того, а не чего-нибудь иного - / Оно ведь, право слово, ничего,/ Тем более что ничего такого/ И, стало быть, сойдет безо всего./Вот так-то лучше..."
Но что, впрочем, можно написать об Андрее Сергееве - он был классиком еще при жизни. Добавить можно лишь то, что книжка отлично издана. А с последней страницы обложки на нас глядит живой и веселый поэт, провожая читателя приятельским напутствием: "Теперь, шаблоны школьные отбросив,/ Взгляни на мир со всех шести сторон..."
Надо попробовать.