Дочка Довлатова

(Фото: Валерий Плотников)

Катя приехала в Прагу, и мы назначили встречу у памятника святому Вацлаву, как все в городе. Здесь называется - "у коня". Катя - стройная, высокая, особенно на этих котурнах. Волосы остригла короче, чем всегда носила, - непривычно. Каждый раз прикидываешь - больше похожа на отца? Больше. Нормально - возраст. Хотя у нее разрез глаз продолговатый - от красавицы матери. Все остальное - Довлатов: губы, мимика, жесты. Особенно вдруг один жест, непонятно откуда взявшийся.

У Довлатова было плохо с зубами, как почти у каждого российского жителя к сорока. В Нью-Йорке он вставил что надо: без вульгарной белоснежности, естественная слоновая кость. Но до того стеснялся широко раскрывать рот и смеялся, прикрываясь ладошкой. Откуда у Кати - с зубами все в порядке - эта временная довлатовская манера: улыбаться или хихикать, поднося ладошку ко рту?

Довлатов редко смеялся откровенно, не помню, чтоб хохотал - чаще именно хихикал. Я как-то показал ему страницу из "Подростка" Достоевского о том, что смех - самый верный показатель человеческой натуры, он даже надулся, зная за собой такую манеру смеяться. В нем это было - злорадство, что ли: не конкретно, а вообще по поводу несовершенства венца творения.

Катю я знаю с ее двенадцати: с Леной и с ней познакомился за год до приезда Сергея в Штаты. Последний раз мы с Катей виделись года два назад в Петербурге, на довлатовской конференции, когда она задавала мне десятки вопросов об отце. А потом вдруг очутилась в Лондоне, где изучает русскую литературу: папа тоже в программе. Какой-то диковинной широкой параболой закинуло ее, уже взрослую, в словесность, ради которой жил ее отец. Помню стандартное эмигрантское отчаяние Довлатова: "Она же ничего не читает! Пусть бы не по-русски, но ведь вообще ничего! Я тут из кухни полчаса слушал, как ее компания общается у телевизора. You like it? - Yes, I like it. - You sure? - Yes, I'm sure. И так полчаса, представляешь?"

Время от времени по электронной почте мне приходит послание от Кати: срочно расскажи что-нибудь о Венедикте Ерофееве, чего нет в книжках, у меня завтра зачет. Катин компьютер без русификатора, и zachiot выглядит еще тревожнее.

В нашей пражской квартире мы в восемь рук готовили японский обед: мы с женой и Катя с кузиной Юлей, дочкой легендарного "старшего брата", Бориса Довлатова, которого я так никогда и не видел. Борис умер от того же, что Сергей, в тот же год, только чуть позже. Главное - не пересушить рис для суши. "А ведь правда папе было все равно, что есть?" Точно. Проголодавшись, он плотоядно мечтал об "утопающей в жире яичнице" - это предел. Не то чтобы классический русский комплекс превосходства верха над низом. Верхом была одна лишь литература. Куда ниже размещался джаз, еще ниже кино. Все прочее лежало на дне вместе с кулинарией - театр, живопись, классическая музыка.

Одной из любимейших книг Довлатова был джойсовский "Портрет художника в юности" - о том, как последовательно и свирепо освобождается герой от всех своих общественных, нравственных, эстетических ролей, оставляя только себя-писателя. "Как капустные листы с кочерыжки", - говорил Довлатов. Такого самоотречения ему дано не было, но идеал сохранялся.

Довлатов хотел быть писателем и только писателем, для того и двигался из Питера в Таллин и дальше в Штаты, и стал писателем, причем настолько, что за те десять лет, которые прошли с 24 августа 1990 года, окончательно превратился в четыре белых томика, в понятие, в памятник, в иероглиф культуры. Я замечаю, что натренировался бойко отвечать на вопрос: мол, правда ли то, что обо мне написал Довлатов? Говорю, что неправда, но с этой неправдой полностью согласен. Это уже отношение к классику, а монумент и человек - обратно пропорциональны. Вот разве что выйдешь "к коню" и увидишь, как довлатовская дочка Катя улыбается и вдруг прикрывает рот ладошкой.


63

Довлатов хотел быть писателем и стал писателем, причем настолько, что за те десять лет, которые прошли с 24 августа 1990 года, окончательно превратился в четыре белых томика, в понятие, в памятник, в иероглиф культуры...