Чем мне — безусловно, безоговорочно — нравится президент Путин?.. Нет, не так: что мне безусловно нравится в Путине? Не шучу, не ерничаю — ни Боже мой. Не говорю уж: не посягаю на святое право актрисы Смирновой любоваться президентской...

Ч

ем мне — безусловно, безоговорочно — нравится президент Путин?.. Нет, не так: что мне безусловно нравится в Путине?

Не шучу, не ерничаю — ни Боже мой. Не говорю уж: не посягаю на святое право актрисы Смирновой любоваться президентской походкой. Объясняюсь, отталкиваясь не то что от противного — от ужасного.

«Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем».

Не оценим страшную силу этого обаяния власти — не только для рабских натур, но для рабской капли в натурах избранных (для той самой чеховской капли, что они из себя недовыдавили), не узнав, кто делает дневниковую запись: Корней Чуковский. И — кто еще был одним из «всех нас», как бы невольно облагораживая «морально-политическое единство»: «Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова... Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью...»

Константин Симонов назвал Сталина «великим актером». Оспаривать очевидца — рискованно, но, пожалуй, сталинское умение чаровать было основано не на таланте актерского перевоплощения. Коли на то пошло, актером был Ельцин — недаром его бывший пресс-секретарь Вощанов сказал это на ТВ, правда, добавив, что актером на очень определенные роли. Недаром и кукла Ельцина — соответственно в «Куклах» — самая обаятельная, какую бы чушь ни молола; да и оригинал, свежо помнится, в пору самой злости на него сказанет что-то этакое — и не хочешь, да рассмеешься. Смех же, известно, действует примиряюще.

А Сталин... Нет. От Мочалова до Качалова все истинно великие лицедеи одерживали верх над партером и над галеркой, не подлаживаясь к ним, а отважно, рискованно ввергая в новые ощущения. Нравиться же публике, тем более всей, легче как раз приверженцу штампа. Для этого надо всего лишь знать, на какие простейшие клапаны наших душ следует надавить.

В конце концов — кто безошибочнее клоуна с набором элементарных трюков заставит нас до упаду смеяться? Что безотказнее простенькой мелодрамы прольет море слез? Которое из искусств знает все уязвимые места наших тел, как не искусство профессионального палача?

Что было у Сталина, так это режиссерский, постановочный дар. Начиная с разумнейшего решения — редко, все реже и реже являть перед публикой свой божественный лик: исключение делалось, так сказать, для первых кресел партера, галерка же, то есть народ, пусть довольствуется фотоснимками выигрышных мизансцен. Кстати, отсюда и сравнительно с этим актерский провал разговорчивого Хрущева, в сущности, куда более обаятельного и тем паче фактурно близкого миллионам; уж что говорить о Брежневе? К иному привыкли, к эстетике совсем другого театра. Повторю: режиссерского.

Есть анекдот, кажется, достоверный: как Сталин, первым смотревший все фильмы, с одним — то ли об академике Павлове, то ли об изобретателе радио Попове — замешкался. Однако подступал юбилей, яичко не поспевало к Христову дню, и киноруководители пустили фильм по экранам на свой страх и риск. Немедленно подтвердившиеся.

Вождь вызвал самоуправцев: «Кто разрешил?!» — «Видите ли, товарищ Сталин, мы вот сами... Сами посоветовались и решили...»

Усатая кошка стала прохаживаться, повторяя раздумчиво: «Сами посоветовались и сами решили... Сами посоветовались и сами решили...» Долго прохаживалась, и лишь когда визитеры, самое малое, попрощались со своими постами, она, направившись к выходу, бросила через плечо: «Правильно решили...»

Какова мизансцена — и, видимо, все же не легендарная. Тот же Симонов вспоминал, как, прилюдно решая судьбу премии своего имени для прозаика Степана Злобина, Сталин будто бы впервые услышал о том, что Злобин побывал в плену и вел себя там «недостойно» (первое было правдой, второе — наговором). И — та же режиссура, ничуть не менее действенная от своей садистской элементарности: «Простить или не простить?.. Простить или не простить?.. Простить».

Жуткое обаяние силы, будто бы непредсказуемой (и оттого особо чарующей). Силы, которой ничего не стоит тебя уничтожить, но которая почему-то — покуда — медлит. Как же не быть ей благодарными?..

Конечно, для такого нужен был все же своеобразный дар, но, как ненавязчиво доказал в комедии «Иван Васильевич» Михаил Булгаков, при случае роль внушающего ужас царя может сыграть управдом. И это наша нешуточная удача, пусть частная, пусть та, какую способны не все оценить, — то, что Владимир Владимирович Путин никак не актер. (Чего стоит недавняя замечательно простодушная проговорка насчет того, что экс-губернатора Наздратенко как человека заслуженного нельзя выписывать из «элиты», то есть «выбрасывать на помойку»... Соображаете, чем, значит, кажется с элитных высот наша с вами рядовая жизнь?) И никак не режиссер — чего стоит играющая президента свита с лицами Устинова и Волошина...

Вот что, впрочем, повторно прошу отметить. Не ерничаю. Вообще говорю от лица тех, кто не спешит в оппозицию, полагая, что она еще не позиция.

То есть чего у меня лично нет, так это антипрезидентского азарта: по мне, хуже профессионального революционерства только профессиональное угодничество — вот о нем-то как раз и речь. Потому что именно сейчас и именно по указанным причинам у нас появился шанс сохранять приглядчивую трезвость, не воспроизводя губительной российской привычки обольщения властью. За то, что — власть, за то, что — обольстительна.

Между прочим, не избежавший влюбленности в Сталина Пастернак все-таки, выступая на съезде писателей, советовал коллегам уклоняться от жаркой государственной ласки, дабы не превратиться в литературных сановников.

Или — из Гоголя: «Далее, ради Бога далее от фонаря!» Не то «зальет щегольской сюртук ваш вонючим своим маслом». Ведь действительно — долго потом не отмоешься.