В. Шекспир «Гамлет». Перевод Андрея Чернова. Постановка и сценография Дмитрия Крымова. Театр имени Станиславского Новый перевод «Гамлета», выполненный поэтом Андреем Черновым, лег в основу спектакля, режиссерского дебюта художника Дмитрия...

В. Шекспир «Гамлет». Перевод Андрея Чернова. Постановка и сценография Дмитрия Крымова. Театр имени Станиславского

Н

овый перевод «Гамлета», выполненный поэтом Андреем Черновым, лег в основу спектакля, режиссерского дебюта художника Дмитрия Крымова. В черном полотне задника, как в камне замковой стены, прорезаны два прямоугольника – Арка и Бойница. Черные свитера, сюртуки, хламиды, вуали, смокинг Клавдия и корсаж Офелии, белая рубаха Принца и шелковый шарф Короля Клавдия прорезают этот фон. Других цветовых пятен почти нет – тем пронзительнее желтеют зябкие, исхлестанные приморским ветром травы в ладонях безумной Офелии.

Все объекты, черные пятна и туманности — острой и лаконичной формы. Так что даже черный венский стул, упавший на авансцене от чьего-то движения, кажется сюрреалистическими деревянными часами без цепочки. Крышка откинута, вместо циферблата – космическая тьма. Или жерло замковой пушки Эльсинора.

Текст «Гамлета» силою вещей сродни гадательной таблице. В черной по белому решетке реплик, как в белой по черному сети трещин на кости, обугленной в пламени, каждый видит свое. В лаконичном, очень сдержанном черно-белом спектакле проступают новые смыслы строк и монологов. Их интересно обдумывать. (Перевод Андрея Чернова только что вышел отдельным изданием в московском «Изографусе» при участии парижского «Синтаксиса». Текст трагедии сопровожден комментарием и двумя исследованиями автора. Гипотезы поэта и филолога Чернова, как всегда, парадоксальны и содержательны.)

Здесь очень хорош Клавдий – Николай Волков. Печальный, вельможный, циничный и уютно-барственный властитель-братоубийца, пожалуй, даже изменяет расположение звезд на карте трагедии. Все происходящее начинает казаться дьявольски точной шахматной партией, дворцовой интригой седого политика, с помощью которой многоопытный честолюбец убирает все помехи на пути к абсолютной власти: и смятенную, источенную тайным пороком винопития Гертруду (Татьяна Лаврова), и седого придворного интеллектуала Полония (Борис Романов), затевающего свою игру с мышьими перебежками вокруг трона… И Офелию с новым наследником престола во чреве.

Хороша и Офелия – талантливая Ирина Гринева. Азарт и вполне современный драйв ставки на лучшего жениха в Эльсиноре, чуть-чуть глуповатый девичий восторг перед изысканным сарказмом и отверженным правом престолонаследия и искренняя влюбленность в Гамлета тонко смешаны в ее игре. После хрестоматийного объяснения («Ступай, ступай в монастырь! А если уж тебе не терпится под венец, иди за дурака») Офелия опускается на руки отцу – и почти эпилептические судороги, юродивые корчи отвергнутой страсти сотрясают тело молодой, благовоспитанной до мраморной холодности белокурой дамы…

В сцене сумасшествия, когда сбиваются на сторону и задираются черные шелка кринолина (уже захлестанные желтой глиной полевого бездорожья), видны сурово, нищенски забинтованные до колен ноги. И – вновь феномен режиссуры художника! – эти бродяжьи лохмотья ее бинтов наполняют сердце жалостью острей, чем бормотание о травах, список которых зритель знает наизусть…

Сам же Принц Датский, Валерий Гаркалин, обращается с этой ролью, как с неким древним драгоценным ковчежцем. Наличие в замкнутом ковчежце содержания и его, этого содержания, скажем так, сакральный характер сомнению и обсуждению даже не подлежат. Оттого и сказать о содержимом реликвария что-либо определенное невозможно.

Сдержанный, печальный, очень хорошо воспитанный спектакль кажется иногда формой комментария к тексту. Впрочем, комментировать текст такого уровня не легче, чем познавать природу света или времени.

«…Цель театра – зеркало. Добродетель должна себя узнать, порок ужаснуться себе, а век, каким бы он ни был, — запечатлеться», — говорит Гамлет актерам в первой сцене спектакля. Эти же слова бормочет Горацио перед финалом.

Век запечатлелся. Как есть, с вывихнутым суставом. Генеральная репетиция «Гамлета» в театре на Тверской завершилась минут за тридцать до начала кошмара в Театральном центре на Дубровке.