4 июня — 100 лет Михаилу Светлову У номенклатурного звания «советский писатель» были свои — дозволенные — варианты. Что-то наподобие амплуа, неназываемых, но подразумеваемых. Например, Сергей Михалков — отличник, первый ученик,...

4 июня — 100 лет Михаилу Светлову

У

номенклатурного звания «советский писатель» были свои — дозволенные — варианты. Что-то наподобие амплуа, неназываемых, но подразумеваемых. Например, Сергей Михалков — отличник, первый ученик, естественно-гибко получавший свое место на всех правительственных застольях, людоедских и вегетарианских. Твардовский — солдат, с добросовестностью порядочного человека старавшийся быть хорошим, достойным членом партии, но вечно попадавший не в ногу. Катаев — напротив, наемник, щеголявший цинизмом, но, как ни странно, именно потому, что не полностью сросся с советским режимом, получивший и использовавший возможность возродиться как художник… Был, разумеется, и большевистский святой — Николай Островский.

Коли так, как было не появиться грешнику с репутацией социально безвредного пьяницы, вольного на язык остроумца? То бишь — милейшему Михаилу Аркадьевичу Светлову?

Чья судьба тем не менее — вернее, тем более — по-настоящему драматична. Согласно легенде, и пить ему присоветовал сочувствовавший поэту следователь органов безопасности: дескать, по российской традиции пьяному сходит с рук то, что трезвому не простится. Он вроде как социально близкий.

А бояться причины были. «Я его помню непьющим, радующимся славе, — писал в мемуарах Семен Липкин. — Его опустошил разгром оппозиции. Он сочувствовал Троцкому, был не подготовлен к имперской жестокости. Все комсомольские поэты первого поколения, как и весь тогдашний комсомол, были обворожены Троцким… Безыменский гордо заявлял: «Я грудь распахну по-матросски… и крикну: «Да здравствует Троцкий!».

Лучшие годы Светлова — 20-е, когда он мог дать волю иронии, красившей его лирическое дарование. «Советским Гейне» называли его тогда, тем более что он сам в поэме 1926 года «Ночные встречи» в приступе тоски, вызванной самоубийством друга, материализовал тень любимого поэта, панибратствуя с ней: «Миша, — спросил он, — ты не спишь?» / «Генрих, — сказал я, — нет!». Да и Маяковский (кстати, язвительно затронутый в этой поэме: «…Но поедает его листву / Гусеница Гум-Гум», что было, понятно, намеком на работу «Владим Владимыча» в торговой рекламе) насмешничал в «Послании пролетарским поэтам»: «Одного / называют / красным Байроном…». Это покамест — об Иосифе Уткине. Вот уже о Светлове: «…Другого — / самым красным Гейнем».

Зато Маяковский, как известно, восхитился «Гренадой», самым знаменитым светловским стихотворением. Воплотившим как заразительность романтической интонации, подхваченной Виктором Берковским в его замечательной песне, так и то, что мешало Светлову всю жизнь, — недостаток культуры. В жизни, в быту это могло в тех же 20-х обернуться ответом на вопрос посетителя поэтического вечера, что сейчас пишет Ахматова: «Я не знаю, живы ли и что пишут эти старушки — Клавдия Лукашевич, Лидия Чарская и Анна Ахматова». (Анне Андреевне, которую заносчивая молодость определила в компанию позабытых кумирш гимназисток, тогда не было и сорока лет.) В стихах, хоть в той же «Гренаде» — броской безвкусицей: «Но «Яблочко»-песню / Играл эскадрон / Смычками страданий / На скрипках времен… / Лишь по небу тихо / Сползла погодя / На бархат заката / Слезинка дождя…».

А дальше, казалось бы, — странность. Будучи биографически «комсомольским поэтом первого поколения» (работа в Екатеринославском губкоме, в отделе печати ЦК комсомола Украины, недолгая служба в пехотном полку да и обвороженность демагогией Троцкого), Светлов не был таковым, то есть именно комсомольским, в 20-е годы. Его тогдашняя поэзия достаточно разнообразна хотя бы и тематически, а вот в зрелости и в старости, шутя и отшучиваясь, он постоянен, если не однообразен, в своей биографически-поколенческой прописке. «Весна! Ты комсомол природы!». «Тихо светит месяц серебристый… / Комсомольцу снятся декабристы». «Ходят грустной парою / Комсомольцы старые»…

Что это, ностальгия по молодости? Конечно. Но, возможно, и полуосознанная попытка задержаться в надежном прошлом — надежном уже потому, что оно прошло, не воскреснет, не накличет беды.

Вообще поэзия позднего Светлова кончилась как процесс, как движение; остались самодостаточные, охотно цитируемые и нередко действительно прелестные строки и строфы. «Кажется, меня уже почетом, / Как селедку луком, окружают». «Пятница, суббота, воскресенье… / Нет нигде от старости спасенья…».

Нина Берберова тонко заметила: «В реакционном государстве государство говорит личности: «Не делай того-то». Цензура требует: «Не пиши этого». В тоталитарном государстве тебе говорят: «Делай то-то. Пиши то-то и так-то». В этом вся разница». Однако, поскольку даже при советском тоталитаризме находились не только те, кто послушно, а то и с радостным рвением делал «то-то» и писал «так-то», но и такие, что старались от этого уклониться, обойтись, откупиться тем, что не делали «того-то», не писали «этого», — понимать ли, что они для себя лично в государстве тоталитарном отвоевывали или отмаливали уголок не более чем «реакционный»? Где можно хотя бы не писать того, с чего воротит твою душу.

Выходит, что так, за что им — в частности, Светлову — хвала. Непритворная. Тем ощутимее драма неубитой души, неотмершей совести.

Позволю себе личное воспоминание. Начало 60-х. Проходит какой-то смотр молодых поэтов, куда я заявился единственно ради того, чтобы поддержать некоего провинциала, которому мы с Наумом Коржавиным протежировали. Но по ходу действа был разъярен тем, как все мэтры дружно захваливали поэтессу, чье «комсомольство» казалось мне нестерпимо вульгарным.

Делом этим руководил Светлов, к которому я и подошел в перерыве:

— М.А., дайте мне слово, я хочу сказать про NN.

— Вы ее будете хвалить?

— Ругать.

— Старик, вы с ума сошли! Она божественна!.. Не дам!

Дал, однако, и я, как уж умел, раздраконил бедную поэтессу. После чего голос подал Светлов:

— Ты смотри, а я не хотел его выпускать. — И, обращаясь к разруганной: — Вы его слушайте. Если бы он так говорил о моих стихах — не о том г…, которое я сейчас пишу, а о старых, я б его слушал.

Чем запомнилось — ручаюсь, дословно, даром что через долгие годы? Запомнилось этим «г…», жесткой светловской самооценкой, уже тогда резанувшей по сердцу. О, разумеется: чтобы помянуть его доброй улыбкой и с удовольствием заново процитировать то или это, вполне хватает им написанного и сказанного. Но сама эта наша удовлетворенность сделанным — не есть ли род снисходительности, которая оскорбительна для таланта, авансом данного свыше? И как вспомнишь, что было обещано — и уже воплощалось!..

Вот — «В разведке», 1927-й: «Наши кони шли понуро, / Слабо чуя повода. / Я сказал ему: — Меркурий — / Называется звезда! — / Перед боем больно тускло / Свет свой синий звезды льют… / И спросил он: / — А по-русски / Как Меркурия зовут? — / Он сурово ждал ответа… / И ушла за облака / Иностранная планета, / Испугавшись мужика».

Между прочим: насколько подлиннее, чем красивая выдумка про другую «иностранную планету», про Гренаду…

А парадоксальный, безнадежно сраженный скепсисом Дон Кихот, бывший романтик (1927)? «Годы многих веков / Надо мной цепенеют — / Это так тяжело, / Если прожил балуясь… / Я один — / Я оставил свою Дульцинею, / Санчо Панса в Германии / Лечит свой люэс…»

Рождался совсем другой поэт, чем тот, которого знаем, и кто, в общем, достоин нашей нежной любви. Не родился. Его ли вина? Если и да, то не в большей степени, чем любая жертва виновата в бессилии перед палачами.