Notes of an angry layman

Tired of being a linguist

I could not understand why this article was given to me with such difficulty. It would seem that for about ten years I have been regularly writing about the current state of the Russian language, speaking, as it were softer to say, from the perspective of an enlightened linguist [1] .

At the same time, nothing frankly worked out, until, finally, I did not understand that I just did not want to write this article, I do not want to come back from the perspective of an enlightened linguist and explain that no such troubles threaten the Russian language. Not because this position is wrong. It is correct, but it does not take into account me as a specific person for whom the Russian language is dear. And this particular person has his own tastes and his preferences, as well as, of course, his pain points. The attitude to the native language cannot only be professional, simply because the language is part of any of us, and what is happening in it and with it, it hurts us personally, at least [2] .

To clearly explain the difference between the positions of the linguist and the usual native speaker, it is enough to give one small example. As a linguist, I treat Russian mother with great interest, I consider it an interesting cultural phenomenon that needs to be studied and described. In addition, I am sure that it is impossible to eradicate the Russian mat, neither soft educational measures (i.e., the introduction of culture to the masses), nor gesture legislative. But as a person, for some reason, I really do not like it when they swear nearby. I am even ready to admit that this reaction may not be the most typical, but as it is. Thus, as an enlightened linguist, I do not support the mat, but I treat him with interest, albeit research, and with certain respect as a bright linguistic and cultural phenomenon, but how - why there is a layman, I do not like the mat and, roughly speaking, I do not respect. This is how dialectics is obtained.

It should be said right away that, calling myself as a layman, I do not mean anything bad. I call myself so simply because I protect my personal views, tastes, habits and interests. At the same time, I, of course, have two positive properties, which, unfortunately, not every layman possesses. Firstly, I am not aggressive (I am not a belligerent), which in this particular case means the following: I do not strive to prohibit everything that I do not like, I just want to be able to express my attitude, including negative, not assuming any further repressions or even simply introducing new laws. Secondly, I am an educated layman, or, if we reduce pathos, competent, that is, I speak the literary language and respect its norms.

In general, like any layman, I most appreciate calm and constancy. And sharp and quick changes, on the contrary, are afraid and do not like. But I just fell to me - to live in the era of great changes. First of all, of course, the surrounding world is changing, but it is somehow indecent to grumble about this (besides, something is changing for the better), and in addition, the language is still the theme of the article. Can a language remain unchanged when everything changes around: society, psychology, technology, politics?

We are also Eskimos

Once, rummaging on the Internet, on Lenta.ru I found an article about the Eskimos, which I partially quote [3] :

Global warming made the life of the Eskimos so rich that they do not have enough words in the language to give names to animals moving to the polar regions of the globe. In the local language, there are simply no analogues to refer to varieties that are characteristic of more southern climatic zones.

However, together with the warming of the flora and the fauna of the taiga zone, the taiga begins to crowd the tundra and the Eskimos now have to rack their heads, how to call moose, raspberries, bumblebees, salmon, brownies and other animals that masters the polar areas.

As the chairman of the Eskimo Polar Conference, Sheila Watt-Cloutier, said in an interview with Reuters, whose organization is about 155 thousand people, “Eskimos can not even explain now what they see in nature.” Local hunters often meet unfamiliar animals, but find it difficult to tell about them, as they do not know their name.

In the Arctic part of Europe, along with the spread of birch forests, deer, moose and even house raws appeared. “I know approximately 1,200 words to designate the northern deer, which we distinguish by age, gender, color, shape and size of horns,” the Sami from North Norway quoted the Reuters as saying. “However, we are called the moose in one word“ eating ”, but I always thought it was a mythical creature” [4] .

This note, in general, does not need any comment, everything is so obvious. We are all a little Eskimos. Or maybe even a “many”. The world around us (no matter, Eskimos or Russians) is changing. The language that exists in a changing world and does not change itself ceases to fulfill its function. We cannot talk about it about this world simply because we do not have enough words. And it is not so important whether it is a question of housewife, new technologies or new political and economic realities.

So, objectively everything is correct, the language should change, and it changes. Moreover, if the changes are delayed, then this causes significant inconveniences to the townsfolk: "so," the Eskimos can not even explain now what they see in nature. " However, it happens that very fast changes interfere and irritate. What specifically interferes with me and annoys me?

Cases from life

The easiest way to start with real examples, and then, if possible, summarize them and raise them to a fundamental height. All these cases caused me different feelings - irritation, embarrassment, bewilderment, but there was one thing in common: linguistic shock. That was remembered.

The first case I do not like the word pancake. Naturally, only in its new meaning, as a kind of interjection, when it is used as a replacement of a material word similar in sound. When at my seminar one completely well -mannered young man said him, not wanting to offend others and at all in mind nothing bad, I started. In the same way, I shuddered when the artist Yevgeny Mironov said it at the presentation of a bonus (it seems, for the role of Prince Myshkin). I can’t explain my hostile reaction. More precisely, I can only say that I think this word is vulgar (I note, more vulgar than the corresponding obscene word), but I have nothing to confirm my opinion, there is no this meaning in the dictionaries, the grammars will not comment on it in any way. But when this word is publicly pronounced by educated and intelligent people, I tremble in surprise.

The second case of the second we do not really remember what politicians say, in particular our presidents. If you rush in memory, then continuous jokes are stored in it. From Gorbachev, for example, there remained a verb to start with stress on the first syllable, the word consensus, which disappeared shortly after the end of his presidency, and the process went on a strange expression. From Yeltsin - Zagogulin and we are sitting incorrectly, associated with specific situations, and you even understand a word. And Putin's brightest phrase, apparently, will forever remain in the toilet. The recommendation to make a circumcision given to the Western journalist at a press conference is also remembered, but still it turned out to be less expressive. As in the case of Yeltsin, the expressions remained in the memory in a sense inadequate, not corresponding-not even the situation, but the status of participants in communication, and above all the president himself. Simply put, the country's president should not pronounce this. Unlike the "tonses" that the Americans love so much, that is, the absurdities uttered by Bush, the Putin phrases are more than meaningful, and even the corresponding style is chosen quite consciously. However, an example with Putin, of course, is not unique. They largely resemble Khrushchev’s Kuzkin’s mother - of course, not only the phrase itself, but the whole situation.

The third case , after a long absence in Russia, I am crazy with my daughter in the Danilovsky market and stumble upon a catchy sign-plate, a sort of stretch over the counter: “Exclusive lamb”.

“They went crazy completely,” I say loudly and unedagogically. - And what do you actually don't like, dad? - My adult daughter is surprised. “No, no,” I reassure either her or myself. - So, I died.

Naturally, later, having met the phrase in the announcement of the sale of the car: “The car is in exclusive form”, I did not find any special emotions. The gained language experience affected.

A similar evolution has passed the word elite. From the elite varieties of wheat and elite puppies, we came to the following usage: “Elite seminars at moderate prices” (announcement from electronic mailing).

I’ll say simply: I don’t like that some well -known words change meanings so quickly.

The fourth case to borrowing quickly get used to, and now it is difficult to imagine the Russian language without a word computer or even without a word PR (although many do not like it). For example, I have long been accustomed to the word manager, but I just can’t figure out all these sales managers, akautmendenders and the like. I understand that a “real estate specialist” or “expert in generating ideas” can not do, but it is terribly annoying that there are simultaneously realtor, realtor, realther and realtor, as well as Cruitator, the Cristor and the creator. And the linguists either do not have time to advise, or give mutually exclusive recommendations.

There was a time when I was with mild irony to emigrants who come to Russia and did not understand any important words, the same PR, say. However, soon, even without leaving, I myself found that I don’t understand some words at all, but I understand them only because I know foreign languages, primarily English. For example, it became difficult for me to read sports newspapers (for some reason, sports journalists especially do not like to translate from English into Russian, preferring to borrow right away). Mysterious pangs and cruise reports appeared in the reports of boxing, in football reports - derby, legionnaires, Monegaski and Mankunians (the latter are so mysterious that they will have to explain: they mean, respectively, residents of Monaco and Manchester). What can I say, I stopped understanding what kind of sports we are talking about. I did not know what curling or shaping is (now I know). The hockey report finally finished me off, in which it was said about the Canadian hockey player that he had scored a goal and made two assistants. When I realized that we were talking about assembly passes (or programs), I, firstly, was amazed at the possibilities of the language, and secondly, I got angry with a journalist, who was either too lazy to translate the word, or, as they say, Westlo. However, then I realized that it was not quite right not only in relation to emigrants, but also to a sports journalist. After all, the verb to assist (in the meaning of 'make an goal pass ”), and the word assistant in the corresponding meaning has already become part of Russian sports terminology. So what is the worse assistant? However, in fairness, I must say that I have not met the word more.

The fifth case to slang and all sorts of jargons, I am generally not bad. In them there is an active word -making, which the literary language can not always afford. In essence, they are landfills for all kinds of language experiments. The use of slang in a normal conversation creates a special effect and makes speech quite expressive. And I even envy all this “sausage is not childish”, “stopudovo” and “nuclear” (I don’t use them myself very much), because speaking in Russian means not only “speaking correctly”, as the “culture” channel requires from time to time, but also with pleasure, and therefore emotionally and creatively (or maybe now it is better to say creatively?). And slang, of course, is more emotional than the literary language.

Sometimes jargon words fill some gap in the literary language, that is, express an important idea for which there was no separate word. In these words, for example, they began to get a collision. They are very popular and are often found in oral communication, if only because you can’t say more precisely in one word. Not only in colloquial speech, but also in written texts, there are generally a lot of jargon words. But still, I was surprised to read the phrase “Act of a terrorist lawlessness” in the Foreign Ministry’s statement. I was struck by how easily the word chaos, until recently, “criminal jargonism”, which described primarily the situation in the camp, overcame the boundaries of the zone and entered the official language.

Perhaps these examples are enough. I think that almost everyone who pays attention to their native language will have claims to its current state-similar or maybe some others (all the tastes are different for us, including linguistic ones).

Russian language under control

So the power structures reacted to language changes. And the actions of the authorities, oddly enough, frightened me much more than these changes themselves. However, what is the strange thing here. Language, like nature, does not have evil will, but one cannot say with confidence about the power of this. For several years, journalists repeated me about something terrible-about what they stubbornly called the reform of the Russian language. Honestly, it’s hard to even imagine what it could mean. However, in reality, it was about two absolutely unrelated projects: the publication of a new set of spelling and punctuation rules, which was sometimes called the spelling reform, and sometimes not, as well as the Russian language law, later more correctly called the “law on state language”.

In a public discussion on spelling reform, it was discussed primarily the replacement of the letter “U” with “U” in the words of the brochure and parachute. The educated native speaker resists any changes in spelling and has every right to do so. For example, I have no desire to switch to new spelling, because I once learned the old ones and got used to them. I wrote in detail about this and I will not repeat myself [5] . I can only say that, generally speaking, you can get used to everything, and, as experiments show, we don’t think too much in spelling when we read the text. Funny proof of this was found on the Internet, where the following text appears as an anecdot:

According to Rzelulattam, Ilssadovy Odogo ANLIGYSOKGO UNVIERTISET, NOT IEMT HIGHTENSIA, VKOKOMS OPEN RSAPODEN BKUVA in Solvoy. Galvone, Pre -Baby Pre -Avia and Plondy Black Blue on Mset. Osatlyna BKUVU MGOUT STELDIT in the PLOONM BSPORDYAKA, everything is torn to TKEST HEARTETSELL WITHOUT WITHREEM. Pichrione Egilation is that we are not Chiata Kdauzhu Bkuva on the offset, but all Solvoro Tslike.

Indeed, the text is read quite easily, although all letters are confused, except for the first and last. Of course, one should not strive for such almost absolute freedom (after all, the words look somehow unpleasant), but there is no need to dramatize the situation. So, the spelling reform aimed at its changes scared me, but not too much. The conservative law on the language scared much more [6] .

The idea of ​​state or public regulation of the language is not new. And it is carried out not only in totalitarian states. The most striking example of social influence on language is the struggle for political correctness (first of all, its feminist component). But this is, of course, the theme of a separate conversation [7] . It would be interesting to pay attention to only one fact. It is believed that in the Russian the feminist, or gender, influence is negligible. However, long before the "political correct" changes in English and other languages ​​in Russian, the first serious step in this direction was taken in Russian. Immediately after the revolution, appeals were actually canceled, taking into account the floor of the addressee (lord, mistress, sir, ma'am), more precisely, they were replaced by asexual and therefore equal - comrade.

I will give an example of how official structures regulate the language. A lot of words are now appearing in the computer (and Internet) area. So, to nam the “@” icon in the email address, different languages ​​used different word formation mechanisms. In English, “@” is usually called just AT, since it is supposedly a shaggy image of these two letters (ligature) [8] . Most languages ​​followed the path of finding a suitable metaphor. Some languages ​​saw in this icon a resemblance to a snail (for example, Italian and Korean), some with a monkey (for example, German, Dutch and Polish), some with a cat (for example, Finnish). The Russian language saw a dog here. Honestly, it is quite difficult to explain the visual resemblance to the dog here, but maybe this is Russian identity. At first, I could not answer the question that foreigners often ask-why the dog, and then came up with a booth with a dog on a long chain, and for some reason it helps.

The French chose a very special way. It just demonstrates the possibilities of today's state regulation of the language. Приведу фрагмент информационной заметки в Интернете: «Генеральный комитет Франции по терминологии официально одобрил несколько неологизмов, связанных с Интернетом и официально включил их в состав французского языка, — сообщает Компьюлента. — Новые слова введены вместо англоязычных заимствований и призваны сохранить чистоту французского языка. Теперь использование новых слов на французских сайтах и в прессе является предпочтительным по отношению к английским терминам или их переводам.

Наиболее интересным является новое французское название для символа “@” — обязательного элемента любого адреса электронной почты. <…> Французы отныне обязаны читать этот символ как arobase. Это название происходит от старинной испанской и португальской меры arrobe, которая в свое время обозначалась именно обведенной в круг буквой “a”. Ее название, в свою очередь, происходит от арабского “ар-руб”, что означает “четверть”». И далее: «Интересно, что пять лет назад Генеральному комитету по терминологии не удалось добиться замены англоязычного термина e-mail на французское слово mel».

Последнее замечание показывает, что даже у государственного регулирования языка на французский манер есть определенные границы, но все же достижения Франции впечатляют. Представить себе, что, скажем, Академия наук РФ постановила называть значок «@» так-то и так-то, а народ это выполнил, довольно трудно. Именно поэтому попытки наших законодателей ориентироваться на Францию в смысле отношения власти и языка не просто выглядят неубедительно, а обречены на провал. Неуклюжий закон сначала о русском, а потом о государственном языке был, без сомнения, политической акцией, а никак не лингвистической и не общественной, и даже не юридической. Он содержал абстрактные декларации в поддержку и защиту русского языка, а также запреты, касающиеся брани и оскорблений и использования иностранных слов. При этом настораживала некоторая невнятность формулировок, а также тот факт, что из текста закона не было ясно, как будут наказываться соответствующие нарушения. По сути, это был вовсе даже не закон, а особого рода патриотическое высказывание о русском языке, в «декларативной части» содержащее его восхваление, а в «запретительной части» — не вполне ясную угрозу, непонятно кому адресованную.

Закон, который вроде бы должен защищать мои обывательские интересы, в действительности представлял для меня пусть смутную, но все-таки опасность.

Я в принципе не против…

Итак, как же все-таки сформулировать эту самую мою обывательскую позицию и суть моих претензий?

Я в принципе не против сленга (и других жаргонов). Я просто хочу понимать, где граница между ним и литературным языком. Ну, я-то, скажем, это понимаю, потому что раньше, когда я еще только овладевал языком, сленг и литературный язык «жили» в разных местах. А вот, как говорится, нынешнее молодое поколение, т. е. люди до двадцати пяти, не всегда могут их различить и, например, не понимают языковой игры, основанной на смешении стилей, которая так характерна для русской литературы.

Я в принципе не против брани. То есть если мне сейчас дать в руки волшебную палочку и сказать, что одним взмахом я могу ликвидировать брань в русском языке или, по крайней мере, русский мат, я этого не сделаю. Просто испугаюсь. Ведь ни один язык не обходится без так называемой обсценной лексики, значит, это кому-то нужно. Другое дело, что чем грубее и оскорбительнее брань, тем жестче ограничения на ее употребление. То, что можно (скорее, нужно) в армии, недопустимо при детях, что можно в мужской компании, недопустимо при дамах, ну и так далее. Поэтому, например, мат, несущийся с экрана телевизора, свидетельствует не о свободе, а о недостатке культуры или просто о невоспитанности.

Я в принципе не против заимствований, я только хочу, чтобы русский язык успевал их осваивать, я хочу знать, где в них ставить ударение и как их правильно писать.

Я в принципе не против языковой свободы, она способствует творчеству и делает речь более выразительной. Мне не нравится языковой хаос (вообще-то обратная сторона свободы), когда уже не понимаешь, игра это или безграмотность, выразительность или грубость.

А еще у меня есть одно важное желание и одно, так сказать, нежелание.

Главное мое желание состоит в том, что я хочу понимать тексты на русском языке, т. е. знать слова, которые в них используются, и понимать значения этих слов. Грубо говоря, я не хочу проснуться однажды утром и узнать, что, скажем, слово стол модно теперь употреблять в совсем другом смысле. Увы, пока что при чтении сегодняшних текстов я часто использую стратегию неполного понимания, т. е. стараюсь уловить главное, заранее смиряясь с тем, что что-то останется непонятым. Что же касается «нежелания», то о нем чуть дальше.

Проклятые вопросы

Ну вот, высказался, и вроде полегче стало. Другое дело, что читатель вправе теперь спросить, кто во всем этом безобразии виноват и что именно я предлагаю. Здесь, если быть последовательным, я мог бы ответить, что, будучи простым обывателем, я ничего конструктивного предлагать и не должен. Не мое это дело. Просто мне почему-то хочется верить, что все само собой образуется и наладится. И очень не хочется, чтобы власть издавала по этому поводу какие-то новые законы и меня и мой родной язык таким образом регулировала, или, что еще хуже, мой язык от меня таким образом защищала [9] . Как и любой носитель языка, я имею полное право считать себя его хозяином, хотя и не единоличным, конечно.

А вот обсуждать существующие проблемы необходимо. Причем не в жанре «давайте говорить правильно», как это делают на радио и телевидении, или, по крайней мере, не только в нем, а, скорее, в жанре наблюдения над тем, как мы говорим на самом деле, — это, как ни удивительно, интересно очень и очень многим.

Все-таки напоследок придется дать слово сидящему во мне лингвисту.

В России в любой ситуации сразу начинают с главных вопросов — «кто виноват?» и «что делать?», часто забывая поинтересоваться: «А что, собственно, случилось?» А случилось вот что: произошла гигантская перестройка (слово горбачевской эпохи сюда, безусловно, подходит) языка — под влиянием сложнейших социальных, технологических и даже природных изменений. А значит, выживает тот, кто успевает приспособиться. Русский язык успел, хотя для этого ему пришлось сильно измениться. Like all of us. К сожалению, он уже никогда не будет таким, как прежде. Но, как сказал И. Б. Зингер, «ошибки одного поколения становятся признанным стилем и грамматикой для следующих». Дай-то Бог, чтобы из наших ошибок вышла какая-нибудь грамматика. И мне, раздраженному обывателю, надо будет с этим смириться, а может, даже и гордиться этим.

В любом случае, у живших в эпоху больших перемен есть одно очевидное преимущество. Им есть что вспомнить.

---

[1] Если коротко, эта позиция заключается в том, что русскому языку не страшен поток заимствований и жаргонизмов, и вообще ему не угрожают те большие и, главное, быстрые изменения, которые в нем происходят. Русский язык «переварит» все это, что-то сохранив, что-то отбросив, выработает, наконец, новые нормы, и на место хаоса придет стабильность. Кроме того, даже в хаосе можно найти положительные стороны, поскольку в нем ярко реализуются творческие возможности языка, не сдерживаемые строгими нормами.

[2] Точнее всего об этом сказал Николай Глазков, которого я когда-то уже цитировал, но избежать цитаты и в этот раз не получится: Я на мир взираю из-под столика: Век двадцатый, век необычайный. Чем он интересней для историка, Тем для современника печальней. Если воспользоваться его словами, то хватит уже быть историком, пора залезать под стол.

[3] Есть некоторая странность в том, что статья, посвященная эскимосам, почему-то вдруг рассказывает о саами, но оставим это на совести авторов. В данном случае точность не так уж важна.

[4] Про мифическое существо сказано настолько хорошо, что хочется поискать аналогии в нашей жизни. И они находятся в самых разных ее областях. Ну ведь правда, казалось, что слова путч, цунами или, прошу прощения, стриптиз к нашей действительности отношения не имеют, а вот вошли же они в нее, и еще много других слов тоже.

[5] Кронгауз М. Жить по «Правилам», или Право на старописание // Новый мир. 2001. № 8. С. 128–132.

[6] Кронгауз М. Родная речь как юридическая проблема // Отечественные записки. 2003. № 2. С. 497–501.

[7] См. в настоящем номере «ОЗ» публикацию М. Бурас «Правословие как религия новых чутких». — Примеч. Ed.

[8] Следует отметить, что и в английском языке иногда используются и другие названия, например strudel, и реже — whorl, cyclone, snail, ape, cat, rose, cabbage, amphora…

[9] Не могу удержаться, чтобы не рассказать по этому поводу, хочется сказать — один анекдот, но увы, не анекдот, а вполне реальную историю (вычитанную опять же из Интернета). Lenta.ru сообщила, что 5 апреля вице-премьер Жуков на конференции Высшей школы экономики «Модернизация экономики и выращивание институтов» сказал буквально следующее: «Люди устали от реформ. Но люди устали и от плохой системы здравоохранения, образования, жилищно-коммунального хозяйства. От этих плохих вещей люди устали еще больше. Наверное, нужно использовать какое-то другое слово вместо “реформа”, например “изменение к лучшему”». Вице-премьер — остроумный человек, но не проще ли не проводить таких реформ? Тем более что обмануть ни язык, ни людей все равно не удастся — не пройдет и полгода, как люди начнуть уставать от «изменений к лучшему». Подобное реформирование (не в обиду вице-премьеру будет сказано) языка уже давно описал Дж. Оруэлл в романе «1984». И называлось это newspeak, а если по-русски — новояз.