Политика и политическая деятельность

Мы публикуем полную стенограмму лекции философа, специалиста по выборным и иным политическим проектам Тимофея Сергейцева, прочитанной 8 июня 2006 года в клубе – литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции «Полит.ру».

Жанр данной лекции – не вполне обычен, в ней нет «академического» разделения на доклад и обсуждение, чего потребовал и сам запрос организаторов к лекции. В теме «политика и политическая деятельность» любое отдельное высказывание (например, о партиях, об "олигархах", о власти) может заполнить все пространство обсуждения, запутать и закрыть саму возможность общей беседы и понимания.

Впрочем, для философии как раз жанр «диалогов» - классический, и постоянные участники наших лекций уже видели способы работы философа в публичной аудитории. См., например, лекции Александра Пятигорского «Мифология и сознание современного человека» и Олега Генисаретского «Проект и традиция в России», отчасти пересекающиеся по теме и жанру.

Тимофей Сергейцев представляет традицию т.н. «деятельностного» подхода в отечественной мысли, предложенного в первой половине 1950-х Александром Зиновьевым (1922-2006) и разработанного Георгием Щедровицким (1929-1994) и Московским методологическим кружком. В публичной лекции 1989 года в театре "На досках" для не специальной аудитории Георгий Щедровицкий так формулировал данную мировоззренческую позицию: «… есть мир, и задача состоит в том, чтобы его переделывать. И вот тут вроде бы многие из вас должны воскликнуть: "Да идите вы вообще подальше! Хватит нам тех, которые переделывают мир… надоело вот как!" Я понимаю этот тезис, с одной стороны, поскольку действительно противно. Но – с другой, уважаемые коллеги, нельзя не переделывать мир… этот принцип… остается одним из фундаментальных положений европейской культуры вообще».

Текст состоит из стенограммы лекции-обсуждения, разделенной на три части: «Политика и свобода», «Политика и насилие», «Политика и Россия», а также включает письменный ответ Тимофея Сергейцева на вопрос ведущего «Что это было?», заданный уже после лекции.

Лекция-обсуждение

Тимофей Сергейцев (фото Н. Четвериковой)

Виталий Лейбин. На многих лекциях у нас подчас складывались ситуации, когда мы вплотную подходили к разговору о политике и политической деятельности. И возникала ситуация интеллектуального ступора: есть представления о должном, есть некоторое понимание реальности, в которой возможны реформы, управление и пр., но непонятно, кто и почему будет что-то делать. Часто в качестве последней инстанции упоминается президент, многие говорили о том, что власть должна иметь политическую волю. Но это отстранение от проблемы политики – перенос ответственности по начальству. И нам показалось, что важно обсудить само понятие «политическая деятельность», разобраться в том, что именно мы обсуждаем, говоря о политике. Хотелось бы, чтобы разговор помог нам разобраться в том, какую политику можно делать в России и кто может этим заниматься.

Сергейцев: Я попробую прямо ответить на вопрос. То есть поработать в жанре организации понимания.

За рождение политической воли я отвечать не собираюсь, потому что мне моей собственной воли достаточно. Но что касается политики, то, наверное, надо разобраться, чего нам не хватает и того ли мы хотим, что нам нужно.

Поскольку это публичная лекция, а не пространный доклад, я позволю себе не придерживаться жесткой последовательности в рассуждениях. Вполне возможно, что некоторые вещи прозвучат банально. Но мне кажется, что иногда как раз в том, что мы считаем банальностью, кроется непонимание.

Пункт 1. Политика и свобода

Сергейцев: Для меня политика – это практика свободного человека, которая невозможна без философии. Это банальность, наверное, но тезис очень важен. Если мы его не понимаем, то ничего о политике и политической деятельности сказать не сможем.

Философия трактует мир и делает возможным для человека этим миром овладеть. Не зависеть ни от кого и ни от чего другого, кроме как от этого самого мира. В принципе – это все. Можно было бы здесь остановиться и приступить к вопросам и обсуждению…

Любая выдержавшая испытание временем политика опиралась на определенную философию. Не в смысле школьного обучения людей, работающих в политике. А в смысле того, что было содержанием этой политики.

Когда у нас была марксистско-ленинская философия, у нас была политика, которую мы формировали в советский период. Сейчас эта философия утрачена. И никакой политики у нас нет, потому что мы не знаем, какую философию мы исповедуем. Соответственно, мы не можем ответить на вопросы «Кто мы?», «Где мы?», «Зачем мы?». Или, как говорят некоторые поэты, мы не знаем, кто мы такие и куда мы идем. А также - идем ли. Пока мы не организуемся и не ответим на вопрос, что именно мы можем сказать всерьез о мире, никакой политики у нас не будет.

Также мы ничего не сможем сказать и о политической деятельности, то есть о том, как политику можно осуществлять как деятельность (а не от раза к разу, когда удаётся). Для этого нужны способы, методы и понимание того, как это делать. Если мы понимаем, в чем содержание политики, то ответим и на вопрос, как это делать систематически.

Что для этого нужно? На мой взгляд, политическая деятельность предполагает вовлечение других людей в процесс самоопределения и целеопределения. Если мы умеем это делать систематически, то можем осуществлять и политическую деятельность.

Поясню. Недавно в Москве выступал один голландский профессор, [Франклин Рудольф]Анкерсмит. Он задавал российским политическим экспертам вопрос, есть ли будущее у представительной демократии. Они в Голландии этим очень обеспокоены. Я же на это могу ответить так: будущее у демократии, конечно же, есть. Но вот кто при ней будет жить, и у кого она будет – это больший вопрос. И это - вопрос политический: либо такой субъект появится, и у него будет демократия, либо она будет у кого-то другого. Наша страна будет принадлежать либо нам, либо кому-то другому.

Это все о политике и политической деятельности. И этого, в общем-то, достаточно для анализа нашей ситуации – как российской, так и более широкой.

А в рамках анализа ситуации могу сказать: да, у нас есть проблемы с политической деятельностью. Мы ее то ли подзабыли, то ли не осуществляли никогда. Но, значит, надо подучиться.

Лейбин. Такое введение в понятие политики можно понять. Но что с ним теперь делать? Что это все значит на нашем материале, ситуации в России?

Сергейцев: А вы что считаете материалом?

Лейбин: Например, идеологически – в рассмотрении разрыва преемственности и отсутствия норм политической деятельности. Как создание этих норм может происходить, откуда они берутся? Можно ли с этими понятиями работать в жанре прогноза, оценки, помогают ли они политическому самоопределению? Как именно можно пользоваться так именно введенными понятиями политики и политической деятельности?

Сергейцев: Как люди учатся плавать? Им показывают: делайте руками вот так, а ногами так. А потом надо плыть – когда известно, как руками и ногами работать.

Мне кажется, у вас в самом вопросе есть непроясненная проблема вашего собственного самоопределения. Вы чего хотите?

Есть потребность в определенного типа субъектах, и их, наверное, должна производить политическая деятельность. Это субъекты, которым нужна страна с названием «Россия». Если вы про российский «материал» говорите.

Предположения, что страна обязательно кому-то нужна, неочевидны. Населению она точно не нужна. Кстати, при Советском Союзе это было не так, потому что в то время она была нужна населению. Было известно, зачем жителю деревни или города страна. Сейчас у нас с этим есть проблема. В 90-е у нас был политический проект, который предполагал, что такие субъекты могут быть созданы на базе частной собственности и денег. Больших денег. Но он оказался несостоятельным. Или, наоборот, слишком состоятельным. Но тогда надо отвечать на вопрос, что он дал.

Ни бизнес в широком его понимании - ни «класс собственников», ни «олигархи» - не дошли до политического самоопределения, они не встали в позицию, в которой им была бы нужна страна. Поскольку страна – это есть тот регион в мире, который мы можем освоить как данность мира для нас, как базу нашей свободы. Собственно, с этим был связан кризис режима Ельцина. Так что вопрос остается.

Но если вы меня спросите, как это делать, я не будут отвечать. Для этого нужно другое обсуждение, которое будет носить проектный, а не понятийный характер. Я не смогу ответить, как устроена наша политическая деятельность, пока мы ее не построим. Вот когда она получится, можно будет описывать ее устройство. А пока это преждевременно.

Нам нужно создавать класс субъектов. Наверное, если его как-то называть, можно сказать, что это должен быть политический, или правящий класс. В противном случае исторический процесс ликвидации России продолжится.

Александр Гловели: Это должны быть профессиональные люди? Нужно ли идти в партии?

Сергейцев: Да я не против. Пускай они будут профессиональные. В принципе, любая деятельность может иметь профессиональную составляющую. Но меня любые устроят.

Головели: При нынешнем политическом режиме в России…

Сергейцев: В России нет никакого собственного политического режима, и это следовало из моего первого тезиса. Или вы не согласны с ним? Мы живем во внешнем политическим режиме. То есть политическая деятельность есть, но не у нас. Она не наша. Режим тоже есть, но и он не наш.

Гловели: Давайте возьмем партийную систему в нынешнем ее виде. Это может быть прообразом формирования профессиональных политических элит? У нас много партий, есть одна очень большая партия, которая является правящей де-факто и может, хочет ею стать де-юре…

Сергейцев: Я еще раз хочу вам сказать: я не обсуждаю то, что обсуждаете вы. Потому что это никакого отношения к делу не имеет. Мы деятельность обсуждаем – то есть то, что я делаю, вы делаете, они делают. Или не делают. А не то, как я, вы или они это оформляют.

Если я (вы, они) действительно занимаюсь политической деятельностью, то тогда возможны политические партии или любая другая форма организации. А если я не занимаюсь этим, то вопрос этот не имеет смысла. Я утверждаю, что политическая деятельность у нас не развита, она свернута. Хотите, называйте это кризисом или дефицитом – как угодно. Но этого нет, поскольку мы потеряли мировоззрение и потеряли представление о том, что такое страна как освоенная нами проекция мира. Нельзя ответить на вопрос, нужна ли мне страна, не понимая, что это такое. А на этот вопрос нельзя ответить, не имея маломальского мировоззрения. И что дальше, какая в этом случае политика возможна?

Хотя, конечно, усилия в этом направлении предпринимаются, но все они очень первоначальные. Но к партиям и всему остальному это вообще не имеет отношения. К примеру, принято ходить в костюме, носить галстук или хотя бы надевать брюки и рубашку. Я же не в плавках пришел. Но к делу это не имеет никакого отношения. Если бы мы с вами жили в жаркой стране и температура была 40 градусов, то мы, наверное, собрались бы в плавках. Но к делу это тоже не имело бы отношения. Так и с партиями. Такие партии или другие – какая разница.

Гловели: Насколько я понял, основную проблему вы видите в том, что народ не является политическим субъектом…

Сергейцев: Вообще нет субъекта с целями такого типа, которые были бы соразмерны стране и которым страна была бы нужна для чего-то. Как средство, объект или каком-либо ином качестве. Правда, можно предположить, что сейчас что-то такое опять начнет формироваться – вроде очередного проекта. Так что, может, такой субъект все-таки будет. А может, дело через 5 – 10 лет кончится тем, что он так и не появится.

Но почему это обязательно должен быть «народ»? Вы бы тогда пояснили, что это такое, или кто, и может ли он быть субъектом.

Гловели: Проведем мысленный эксперимент. Вы говорите, что мы вследствие утери идеологии и мировоззрения…

Сергейцев: Не идеологии, а действительного философского утверждения о сущности мира. Онтологии, а не идеологии. Бог с ней, с идеологией. Это инструментальный способ объяснять онтологические обстоятельства.

Головели: Но онтология – это же такое… экзистенциальное измерение. А если брать социальное?

Тимофей Сергейцев (фото Н. Четвериковой)

Сергейцев: Какое же оно экзистенциальное? Что-то существует, что-то не существует – в мире. Это и есть отология. До тех пор пока я не знаю, что именно существует, я и цели-то поставить не могу. Потому что все время будет оказываться, что цели мои обозначают виртуальный, несуществующий объект. Он не существует вовсе, а я его стараюсь создать. Вот вам и все.

У нас была очень определенная философская концепция, для своего времени передовая. Марксизм-ленинизм, или просто марксизм, не важно. Ленин кое-что от себя добавил. Он был все-таки реальным проектировщиком. Но мы от этого отказались, и теперь будем на всякие глупости, которые нам рассказывают из других университетов, говорить: "Да, дяденька, у нас ничего из того, о чем вы говорите, нету".

Санёк Мишулин: Я бы хотел, чтобы вы, говоря о жизненной философии, говорили только за себя. Вы говорите – мы потеряли. Это вы потеряли…

Сергейцев: А политик не может говорить «я». Потому что это деятельность коллективная…

Мишулин: Но вы говорите, у нас нет никакой политической деятельности…

Сергейцев: У нас! В том-то и дело, у нас. У меня, например, есть.

Мишулин: Так и говорите за себя…

Сергейцев: Нет, я говорю за нас. Вот и вы скажите, какая она у нас есть. Потому что если вы скажете, какая у вас есть, то это и будет только у вас.

Я принадлежу к постмарксистскому течению философской мысли. И у меня с этим все давно решено. В этом смысле меня давно пора хоронить. С вами не знаю как, скажите сами. Вы скажите, что у нас есть.

Мишулин: Что касается философии, я считаю, что у каждого человека она есть. То есть повальное понятие о том, что у нас была марксистская философия, – это только потому, что она насаждалась. Всех, кто мыслил не по-марксистски, убирали прочь. Сейчас у каждого человека есть своя философия. Она не марксистская, она может не иметь четкого определения, но она есть…

Сергейцев: Вы передернули карту. Я не говорил ничего о жизненной философии. Я в нее вообще не верю. Но философий не так много. Кстати, все они насаждаются. В первую очередь за счет системы образования, в том числе элитного. Куда каждый рвется попасть, чтобы там его изнасиловали и что-то там ему насадили. И он еще 100 тысяч в год за это платит.

Конечно, насаждается. Это насильственное действие. Вы приходите, ничего не знаете. Вы ведь не Платон, и не Сократ, и не Аристотель. Сами вы это все не исследуете. А вам рассказывают: вот Бог, а вот порог. И если вы это не сдадите на экзамене, диплома вам не дадут. И значит, не видать вам ни должности никакой, ни власти, ни политики, как своих ушей. Вот где вы будете со своей жизненной философией – в заднице.

Философий всего несколько штук есть. Мы находились в векторе немецкой, континентальной философии. Есть еще британская, англо-саксонская, более эмпирическая. И все. Ну, может, вы еще что накопаете…

Мишулин: Потому что мы не придумали их?

Сергейцев: Да не придумали, конечно. Две тысячи лет всего прошло, семьдесят поколений. Что могут семьдесят поколений? Их собрать можно в одной комнате. То есть, сколько нас здесь сегодня есть, это и вся мощность человечества. Я не знаю, была ли философия в Египте, Индии, ничего не хочу сказать про Тибет, тоже не знаю. Это что-то вообще другое. Но у нас, у европейцев, этих философий – раз, два и обчелся. Так что вы или одной учитесь, или другой. И, соответственно, примыкаете или к одному сообществу, или к другому. А потом воюете.

Мишулин: А разве я не могу иметь право на личное мнение, изучая философию и добавляя в нее что-то свое?

Сергейцев: На мнение вы право имеете. Но только помните, что этому мнению есть одно применение – голосование. То есть вас там, таких баранов с мнением, будет полный зал, и на что повлияет ваше мнение – не известно. А философия рассказывает о знании. О том, что может и один человек иметь знание, и это на всех повлияет. Даже если они проголосуют против.

Мишулин: Мне кажется, странно понимать философию как аксиому. Философия – она на то и философия, что каждый вкладывает в нее что-то свое.

Сергейцев: Аксиома – это то, что принимается без доказательства. А истина это или нет - неизвестно. Я не говорил об аксиомах.

Петр Мостовой: Тимофей, ты абсолютно верно сказал, что не так много философий успели создать. Но все-таки больше, чем одну. В начале своего выступления ты сказал: была у нас марксистко-ленинская философия в советское время, и такая была политическая деятельность. Но по моему личному опыту, даже в достаточно давнее советское время, 60-70-е годы, марксистко-ленинская философия была не более чем языком для донесения всех философий, которые создала европейская часть человечества.

Поскольку это был, с одной стороны, официоз, а с другой – это действительно была философия с известной традицией и развитым языком. Этим языком и пользовались, чтобы донести все философии, которыми владело европейское человечество. И, соответственно, все они употреблялись. В том числе и реально существовавшими тогда субъектами политической деятельности. Они употреблялись все, не только марксистская. И подозреваю, что марксистская философия вообще не употреблялась в этом качестве. Вопрос следующий: философский плюрализм практически любого организованного человеческого сообщества…

Сергейцев: Вот я в него и не верю. Ты точно увидел, не верю. Потому что никакой другой цели, кроме как завоевать мир, политическая деятельность не придумала. То есть мир должен быть объяснен определенным образом. Если ты его объяснишь плюралистически, завоевать его не удастся. Ты обратился к опыту – передавали, преподавали. Но это процесс ретрансляции. А что было реализовано? Я обсуждаю реализацию, а не трансляцию. Я не про язык сейчас говорю…

Мостовой: Я говорю о другом. В любом обществе, где политическая деятельность существует, она базируется не на единственной философии, а на целом ряде версий этого мира. Их немного. И есть сообщества приверженцев определённой концепции, которая их удовлетворяет практически. И в одном сообществе это разные политики, разные способы осуществлять политическую деятельность у этих сообществ. Или же есть общая политическая деятельность. Тогда как она соотносится с плюрализмом философии?

Сергейцев: Тогда ты со мной не споришь. Потому что я утверждал одно. Для того чтобы осуществлять политику, то есть быть свободным ото всех, насколько это возможно, и быть, вообще говоря, человеком с осмысленностью своего существования, необходимо мировоззрение…

Мостовой: Я задал вопрос. Могло показаться, что ты утверждаешь, что каждое сообщество имеет специфический для него конкретно способ политической деятельности…

Сергейцев: Я это действительно утверждал. Но не в дискурсе, а в анализе ситуации, то есть в инструментальной части. Конечно, я могу быть и не прав - и это тоже мое утверждение.

Вообще-то я считаю, что при всей эклектике и плюрализме определенные группы все равно захватывают доминантную позицию и они исповедуют, в общем-то, некоторую достаточно конвергентную философию, и они воюют с другими группами.

А как это применять к анализу… Я думаю, что, обсуждая советский период, некорректно выбирать какой-то момент – 60-е или 40-е годы. Это был сознательный проект, его делали. И это был не язык, это были мысли. Общество состоит из классов, а не из чего-то другого. И так далее. И мы из этого исходим, совершая действия.

Мостовой: Но как раз это утверждение, которое рассматривалось как аксиома, оно-то постоянно и усомневалось, исходя из практики.

Сергейцев: Да любая философия занимается усомнением своих собственных положений. Но она от другой философии отличается именно тем, что усомневает эти положения, а не какие-то другие. Потому что чтобы что-то усомневать, надо сначала что-то полагать. Усомневать что-то – это вернейший способ это полагать.

Григорий Чудновский: Я затрудняюсь обсуждать ту философскую парадигму, которую вы предложили. Ницше или Платон в основе этих философий…

Сергейцев: Я ничего такого не говорил. Философия принадлежит тем, кто философствует. Те, кто действительно обладает властью, занимается политической деятельностью, борется с властью – они философствуют. И у них есть их философия. Другое дело, она перетекает из великих или не очень великих источников, воспроизводится. Может быть, с какими-то изменениями, вкраплениями. Но это их философия. Вы ее можете не видеть, не замечать, но она есть…

Это не философия Ницше или Платона, они-то давно умерли…

Чудновский: Я осведомлен, что они не живые.

Сергейцев: А говорите, как о живых.

Чудновский: Может так представляться. Как Ленин – живее всех живых…

Сергейцев: Нет, не так. Почему Ленин лежит на Красной площади? Потому что Сталин хотел, чтобы все знали, что Ленин умер. Потому что Сталин свою философию развивал, сталинизм. Насколько она соответствует строгим критериям мышления – другое дело. Но у него было какое-то мировоззрение, и поэтому все должны были знать, что Ленин был великим, но он умер. Кто не верит – пусть пойдет в Мавзолей и посмотрит.

Не забудьте, они все были материалисты. Есть такая русская традиция – царь исчез, значит, он где-то жив, в деревню ушел, может вернуться. Так вот, Ленин умер, поэтому он лежит на Красной площади.

Чудновский: Позвольте все-таки задать вопрос. Я соблазнился прийти на лекцию, потому что в анонсе было сказано, что вы занимались практическими политтехнологиями. Не могли бы вы на понятийном уровне перечислить небольшой список видов политической деятельности в России из вашего личного опыта. А в нем пояснить, что такое самоопределение, целеполагание. Может, это позволит понять, что вы под политической деятельностью имеете в виду.

Сергейцев: Список не поможет. Я понимаю вопрос как просьбу привести пример.

Вот президент Кучма имел возможность отдать Украину или России, или Америке. У него была ситуация выбора. Он совершил политическое действие. Даже переставая быть президентом, он имел возможность осуществить самое большое политическое действие в своей жизни. И он принял такое решение, осознанно принял. Вы можете сказать, что он опирался на корыстные интересы – свои, семьи, что он не политик никакой. А можете потребовать от него и от аналитиков ответить на вопрос, в чем были основания этого решения. Если вы выберете способ интерпретации по первому варианту, вы вне политики и вы не политичны. То есть, говоря по-гречески, вы «идиот», человек, не разбирающийся в политике. А человек только потому и человек, что он - «политическое животное». Либо вы ответите на вопрос, в чем причина такого решения, правильное оно или нет, либо – вы за пределами политики. Вы – не Кучма, он свой выбор уже сделал. И когда вы ответили на вопрос - вы попадаете в поле политики. Дальше вы должны решить, хотите ли вы участвовать в политике. Потому что это, в общем, не обязательно.

Но это именно пример.

Чудновский: Может, что-то о философии Кучмы скажете, какой он философией руководствовался – марксистско-ленинской…

Сергейцев: О, на 100 процентов…

Чудновский: То есть это ответ. Марксистско-ленинской, и все. И никакой смеси, ничего нового после того, как рухнул СССР, у него не появилось? В его философии? Семья, это не часть его философии – сломанного, искореженного? Или вы держитесь каких-то стандартов философии, которых в природе уже ни у кого нет. Только в Академии наук и в учебном учреждении остались…

Сергейцев: Я полагаю, у вас есть основания так говорить. Но я это трактую как нигилизм. Конечно, если вы так к этому относитесь, никогда вам не попасть в политическую деятельность, и не понять вам, что с вами будут делать. С вами-то будут обходиться по вашей вере. Раз вы верите, что этого нет, значит, для вас этого и не будет.

Вы поймите правильно, я не к вам лично это отношу. Если вы выйдете в коммуникацию или во взаимодействие с людьми, номинированными на участие в политической деятельности… не депутатами. Члены партии такой лицензии не имеют – член партии, который пошел заниматься политической деятельностью, тут же получит по башке и другим частям тела от самой же партии. Но кое у кого такая «лицензия» есть, есть люди, которые все-таки получили «лицензию» на политику. Купили, или им повезло, или им ее дали. Такое тоже может быть. Дальше вопрос – что им делать? Это интересно, потому что основания для этого действия вообще-то не вытекают из их потребностей или корысти. Откуда-то должны взяться основания. И тут вновь: по вере вашей вам будет дано и с вас взыскано.

Во что верить? Верить можно только в то, что существует. И религия, и теология, и философия в данном разговоре – одно и то же, основания практического мировоззрения. Вопрос в том, во что мы верим. Но как верим – не глупо. Нельзя верить во все, что угодно. Нам же надо по вере и какие-то действия совершать.

Чем пример Кучмы хорош? Хочешь второй срок – пожалуйста. «Криворожсталь» – пожалуйста. Нет проблем. Только потом политику осуществи! Экономическая награда-то преходяща, любые деньги можно потратить, а при желании можно и отнять. Другое дело политический поступок, который имеет длительные последствия, исторически необратим.

Лейбин: Я бы хотел обратить внимание на то, что в вопросе о Кучме была еще одна часть. Есть такая деятельность, «политтехнологическая», о которой много мифов и «трезвых» представлений. Что и как при вашем требовании к политической деятельности можно делать в позиции «технолога»?

Сергейцев: Ничего. Это не вопрос деятельности технолога. Это вопрос того, что вы хотите. Если вы хотите использовать любую работу для политизации общества, то придется и в нее прийти с мировоззрением и некоторыми концепциями мироустройства. То есть не только ответить на вопрос, какие цели у тебя, но и какие цели могут появиться у других. Поэтому это про «мы», а не про «я». Вопрос в том, какие мы ставим коллективные цели. То есть свою цель надо иметь, но надо ответить на вопрос, как других подвигнуть это сделать. Без некоторого онтологического утверждения это сделать невозможно.

Евдокимова: Вы назвали свою философию постмарксистской. Но в советское время свободы выбора не было. Мы не выбирали между философиями, мы кушали то, что нам положили. В чем все-таки «пост-» вашей философии…

Сергейцев: Свобода выбора потом появляется. Если вы во что-то верите, а обстоятельства «вынуждают» пойти против веры. Можете ли вы быть свободны от того, во что верите? А если вы ни во что не верите, никакой проблемы вообще нет.

Выяснить невозможно, свободен ли человек, если у него нет позиции и нет цели. Человек без цели, самоопределения не то что несвободен и свободен, он просто вне поля этого обсуждения.

Я убежден, что в смысле социальной практики, если взять и британский империализм, а не только советский, то выяснится, что там тоже всем объясняют, как должно быть, как правильно, как мир устроен. Можно заняться реконструкцией того, как это именно объясняют. Я, собственно, от этого вопроса могу перейти ко второму пункту.

Пункт 2. Политика и насилие

Тимофей Сергейцев (фото Н. Четвериковой)

Сергейцев. Политика должна быть деятельностью, причем имеющей массовый характер. Это означает, что должны быть стандарты, нормы этой деятельности, чтобы не единицы, а многие могли ее осуществлять. Иначе она просто не будет конкурентоспособна по отношению к другим видам деятельности, несовременна.

Здесь возникает вопрос в том, как добиться, чтобы кто-то другой поставил цели. Заметьте – не ваши цели принял, не сказал, что он вас поддерживает. А свои цели поставил. Которые, может быть, окажутся совпадающими с вашими. А может, не окажутся. И здесь есть принципиальный момент – это делается насильно.

Ничего другого, кроме палки, для этого нет (я специально несколько прямолинейно рассуждаю). Но при этом насилие может быть очень тонко, гуманно и социально сложно организовано. Это не обязательно насилие в форме социальных репрессий – тюрьмы, армии, геноцида. Но - сначала люди попадают в систему образования, где им все объясняют.

И вот у нас с этим большая проблема, потому что та часть школьного образования, которая про формулы – химию, физику, математику, – нормальная. А там, где про общество… Я на днях вынужден был открыть школьный учебник по обществознанию, там понять ничего невозможно. Было бы честнее, чтобы учебника не было вообще, чем такой, как сейчас.

Есть такая тема – принудительность самоопределения. Как она будет развиваться, серьезно определит характер политики. И демократия – это особая, очень жесткая система принуждения к самоопределению. Есть, скажем, такая демократия, которая называется Кипр. Попробуйте там не пойти на выборы. У каждого есть специальная книжка, где ставятся отметки о том, что вы были на выборах. И если вы не придете, не выполните свой гражданский долг, вы получите штраф. Пять лет назад – минимум 100 фунтов (примерно 200 долларов). Это – довольно существенно для семейного бюджета.

Если вы начнете анализировать цензуру на уровне деятельности – не административных форм, а деятельности, то есть реальных требований что-то говорить или не говорить, вы обнаружите в демократических странах огромный цензурный аппарат. Это - система принуждения. Надо избавляться от иллюзий о том, что свобода – это возможность ничего не делать или делать что угодно.

Может, это банальная вещь. Но нам придется построить какую-то деятельностную систему принуждения к самоопределению, если мы занимаемся политикой. Вот какую – в этом вопрос. Диапазон большой – от прямых репрессий с лагерями и всем прочим до системы образования. Но когда посмотришь, что делается в системе образования, понимаешь, что получится скорее ближе к первому варианту.

Это уж, извините, как получится. Я тоже за образование – чтобы все палки, розги, на горох чтобы ставили в школе, а не в лагерях. Но чтобы человек понимал – если он не самоопределился, цели у него нет, все, конец ему, прямо на выходе.

Елена Гусева. Почему именно вас пригласили руководить избирательной кампанией Кучмы? Для себя вы это объяснили?

Сергейцев: Я считаю, у меня есть судьба. Чего мне этим дурацким вопросом заниматься? Пригласили, значит, надо. Я отношусь к этому как к вызову. У меня есть принцип – если есть вызов, значит, надо отвечать.

Вера Кеник: Я, конечно, порождение системы образования, но… Философий не две, а, как минимум, не меньше десятка.

Я хочу выразить тихий восторг по поводу самоопределения Кучмы. Имеется в виду онтологическая постановка самоопределения политического человека. Собственно, рассматривать политика, деятельного политика, занимающегося практической философией, в основании которой лежит все же некоторая онтологическая позиция. Может быть, осознанная, неосознанная – это зависит от силы воли человека. Кучма – волевой человек, он реализует эту позицию. Философ, интеллектуал – не волевой человек, он в другом образе реализует. Но при этом, к сожалению, на этот хорошо поставленный вопрос – «На основании какой своей жизненной позиции Кучма, не философ, сделал свой выбор?» – вы не ответили. Вы перескочили к другому вопросу.

Есть разница между свободой и вольницей. Вы как русский человек путаете эти два понятия. Вольница – это делаю, что хочу. А свобода – это осознанная необходимость. Каким образом разнообразие жизненных позиций перетекает в разнообразие жизненных деятельностей? И еще вопрос: если в политической деятельности целью является захват власти, то, по русской традиции, все остальные должны быть под корень выкошены? Или допускается существование некой оппозиции?

Сергейцев … Ну пусть философий и десять, но не миллион же. В этом был тезис – философий не много, не то чтобы у каждого, как считает тот молодой человек.

Вы, видимо, не услышали того, что я хотел сказать. Я хотел сформулировать некоторую проблему, парадокс политической деятельности. Я не собираюсь вам давать рецепт. Но мне нужны люди, формирующие политическое «мы», которые будут самоопределяться и ставить свои цели. Спрашивается, как этого добиться.

Причем мне не нужны те, кто будет поддерживать меня. Потому что современный мир заполнен управленческой деятельностью, и того, что нужно мне, я без них добьюсь. Ни сторонники, ни противники в управленческой деятельности не нужны - я займу управленческую позицию и добьюсь всего. Более того, я сделаю так, чтобы никто не узнал, что я занял эту управленческую позицию. С теми, кто тебя поддерживает, еще надо что-то делать. Гораздо удобнее, эффективнее, когда эти управляемые люди и не знают, что ими управляют. Но это все не имеет отношения к политике.

Тот, кто подвластен, знает, что он подвластен. Это его добровольный акт, хотя и являющийся результатом принуждения. Власть не будет властью, если она не будет принята добровольно. Но чтобы она была принята добровольно, сначала надо избить до полусмерти. А вот тем, кем управляют, не объясняют, что ими управляют. И никакого согласия на это от них получать не надо. И современный мир пронизан системами управления, они часто расширяются за счет сферы политики, съедая ее пространство и ресурсы. А управленческой деятельности политика вообще не нужна, достаточно одного управления. Все остальное - сплошная декорация. Хотите – живите в декорации.

Теперь насчет власти. Не нужна политику власть. И нет никакой борьбы за власть. Потому что власть – это структура, а политика – это процесс. Да, когда политика закончилась, начинается эффект власти. Тот, кто имеет цели, является субъектом, он имеет, в конечном счете, власть. А все остальные к нему присоединяются. Но это означает, что в этот момент политический процесс закончился.

Вы меня спросите, нужна ли власть. Я скажу - нужна. С политикой есть проблема – чем больше политики, тем меньше власти.

Олег Кулда: У меня вопрос к первой части. Уточните свою позицию: с вашей точки зрения, политик всегда стремится ассимилировать представителей других культур? Или он оставляет пространство для их существования?

Сергейцев: Боюсь, что нет. Не оставляет. Они подлежат истреблению. Но при этом может состояться конструктивный спор. Для культуры это полезно, чтобы прежде чем достать пистолеты, обменяться аргументами и контраргументами. Для разнообразия конкретных целей противоречия возможны внутри одной философии. Она же потому и философия, что создает определенную емкость. А другая философия всегда враждебна.

Мостовой: На самом деле в диалоге нуждаются культуры как всеобъемлющие системы восприятия мира и действия в нем. А философия может существовать только в рамках одной культуры. В другой культуре – другие философии.

Сергейцев: Сама суть философского действия содержится в самообосновании. Вы сами должны спорить со своей философией, а не дядя. Причем здесь диалог с другим? Ваша философия ни черта не будет стоить, если вы после собственного тезиса не будете строить его опровержение. Потому что только вы знаете всю его смысловую глубину. И в этом особенность этого способа работы. Она же порождает и замкнутость систем философии и политики, войны как цивилизационного явления, а не как недоразумения и злого умысла.

Соколова: Вы в порядке примера привели кипрскую избирательную систему. Но, мне кажется, приводить в пример кипрскую систему как способ стимулирования к самоопределению может только политтехнолог. Потому что сущностный эффект от этой системы сугубо политтехнологический.

Сергейцев: Я мог бы и не приводить этот пример насилия, принуждения, ограничиться лишь самим утверждением о насилии и самоопределении. Но для кипрского крестьянина совершенно не важно, эффективна эта система или нет. Для него 100 фунтов – большие деньги, а зачем ему идти голосовать, он не понимает.

Соколова: Эта система понуждает людей просто прийти и поставить галочку в бюллетене. Но это не есть акт самоопределения, когда человек формально приходит и ставит галочку. Он может даже не читать, что в бюллетене написано. Но это не является сущностным стимулом самоопределения.

Тимофей Сергейцев (фото Н. Четвериковой)

Сергейцев: Сущностным стимулом самоопределения является только одно – действия на реальное уничтожение будущего субъекта самоопределения. Причем угрозу можно растянуть сколь угодно долго. Я соглашусь, что система принуждения неэффективна, но альтернативы нет.

Соколова: Я и хотела бы спросить, нет ли более эффективного стимула, цивилизованного…

Сергейцев: А вы понимаете, что обозначает слово «стимул»? Острые палочки, длиной около метра, которыми можно ткнуть куда надо. Так что - не изобретено. Дальше начинается всякая мифология, что якобы есть цивилизованные способы принуждения и нецивилизованные.

Но никто не может сказать, насколько это эффективно. Потому что даже замечательное европейское сообщество, пытаясь принудить голосовать за Конституцию, занимается фальсификацией и подтасовками. То есть созданием фикции. Ничего нового они не придумали. А тех, кто думает, будут они обогащать уран или нет, стимулируют очень просто – посмотрите на соседнюю страну - может, и не надо, чтобы у вас было, как в Ираке.

Вы, кстати, знаете, что значит слово «цивилизация». Если нас здесь в раз десять, в сто раз больше соберется в этой комнате, чем сейчас, и нам бы пришлось жить вместе с месяц, никуда не выходя, то нам как раз и понадобится цивилизация – искусство жить в городах, в скоплении народа, где люди целиком зависят не от природы, а от других людей.

У меня нет решения. Я сегодня обязан рассказать о проблеме. Если мы хотим создать политическую деятельность, нам придется создать систему принуждения. И вся болтология про цивилизованный или нецивилизованный метод нам мало чем поможет. Я говорил о том, что экономическое принуждение может быть гораздо более жестоким, чем неэкономическое. А иначе оно не будет эффективным.

Лейбин: Есть люди, и я бы хотел отнести себя к их числу, которые готовы даже пожертвовать чем-то, сделать нечто, чтобы система социального принуждения в России была скорее образовательной или экономической, а не опять репрессивной. Достаточно ли таких позиций для того, чтобы из них могла возникнуть политика? Уж не знаю, мировоззрение это или нет. Правильно ли я понял, что такого желания мало, надо, чтобы стать в политическую позицию, сказать, ради чего, ради какой веры должно быть принуждение?

Сергейцев: От этого вопроса я могу перейти к третьей части. Я пытаюсь построить некую топику. По-простому, набор тем, которые надо проработать. Например, есть интересная тема - феномен принуждения, приводящего к свободе.

Пункт 3. Политика и Россия

Сергейцев: Теперь, если взять политику, которую проводят по отношению к нам. Там есть такой контекст: мы должны еще подучиться. Нам предлагают образовательный процесс: давайте вы подучитесь демократии. И придется делать выбор – либо учиться как предлагают, либо проходить курс обучения уже при помощи экспедиционных корпусов.

Но мы живем уникальным способом – жить хотим сами, а культуру заимствовать. А по ту сторону границы, откуда мы все это завозим, искренне считают: ребята, пока вы не побываете у нас под началом, пока мы вас реально, исторически не завоюем и не организуем ваш материал, ни у вас самих ничего не получится, ни у нас с вами. Наш «софт» не подходит под ваш «хард», поэтому должен быть перестроен ваш «хард».

И действительно, мы отдельная часть Европы, нас со стороны Рима и Лондона никогда не завоевывали, хотя многократно пытались. Завоевывали с той стороны, где сейчас Китай, но этот период мало что оставил в нашей культуре. И из-за этой отдельности, «незавоёванности», с западной точки зрения, у нас нет никакой дисциплины и понимания, как пользоваться всеми правилами политической деятельности.

Поэтому два пути – создать политику самим или пользоваться плодами внешнего насилия.

Однако, если мы решаем, что строить будем сами и наша страна нам нужна, то мы оказываемся в неизбежной позиции необходимости «цивилизационного», культурного завоевания собственного населения. Необходимость насилия никуда не пропадает, просто меняется инстанция. Отсюда российская проблематика войны власти с собственным населением, кризиса власти, недоверия к государству и т.д. Мы внутри страны переживаем историю для европейских стран межстрановую, имперскую, континентальную и межконтинентальную. Так что наша политическая деятельность очень точно должна поставить цели для следующего цивилизационного шага – тогда это и будет наша, российская демократия, на которую мы имеем полное право, т.к. имели собственные революции.

Кеник: Вы как постмарксист должны понимать: есть третий путь, экономический. Средний класс не будет кого-то слушаться, он выработает что-то свое.

Сергейцев: Вы высказали суждение факта, социологическое утверждение, не предъявив оснований. Средний класс, может, и был там, где все это придумали, – в замечательные 60-е годы ХХ века. Но все давно закончилось. Он не нужен больше.

Кеник: Извините, сейчас как раз мелкий буржуа и начинает процветать. Я не говорю, что средний класс есть, он растет. Откуда демократия выросла на Западе? Эволюционным путем.

Сергейцев: Эволюция бывает, но следует помнить, в каких масштабах времени происходит эволюция, а в каких - жизнь отдельной популяции. Эволюция все-таки заявлялась как рамка для истории, а не наоборот.

Мне кажется более реалистичной следующая картина. Советским людям Советский Союз был нужен, СССР был политическим проектом. Ленин создал этот проект. Советский Союз держался на прямом насилии, репрессиях, прежде всего по отношению к правящему классу, самой компартии, а также на вертикальных социальных лифтах, когда целые поколения меняли способ своего социального, культурного, исторического бытия, из неграмотных крестьян и рабочих становились врачами, учителями, инженерами. Главным эффектом была гомогенизация населения, массовый сдвиг его качества. Это собственно политическая характеристика. Тот же эффект гомогенности, однородности населения, достигнут и в США. На однородных обществах возможны политические феномены и демократии, и тоталитаризма. Европа отставала от этого процесса. Сословные и групповые границы в ней значительно сильнее, чем в США и, тем более, в СССР. Но Европейский союз идет тем же путем, догоняет. Предсказал это тот же Ленин, говоря о т.н. «Соединенных штатах Европы».

Средний же класс – это конкретная инструментальная концепция возможной формы организации этой однородности. Идея среднего класса – в полном удовлетворении материальных потребностей, насыщении дефицита, материальной достаточности, приводящей к одинаковости социального поведения. Она в этом своем целевом качестве ничем не отличается от концепции социального благополучия людей труда при социализме. Актуальны обе концепции для общества, где производство и получение прибыли – основной процесс.

А теперь общественно и экономически освоено пере-пере-перепроизводство. Прибыль не может быть источником никакого развития, только сверхприбыль. Современный мир избыточен в производственном смысле. Советский Союз рухнул, потому что не стало проблемы удовлетворить материальные потребности, они уже пере-пере-переудовлетворены. Блага, которыми пользуются социальные группы принципиально разного достатка, в сущности - одни и те же. Разница – в знаковом их оформлении. Все давным-давно переведено в знаковую плоскость. И живут эти группы в одной коммуникации, в одном информационном поле. Они могут быть гомогенным обществом при любой разнице в социальном обеспечении, т.к. разница - знаковая.

Средний класс как вид гомогенизации общества вымирает везде. Богатые стали астрономически богатыми. А бедные стали еще более бедными. Но разница между ними… Социально-экономическая «середина» очень неустойчива, и ее всячески подпирают. В Европе ситуация немного другая, потому что там, в целом, осталось сословное деление. Кто был графом, тот графом и остался, и он не ровня всяким там «средним».

Средний класс – это была огромная пирамида, в том числе финансовая. «Средние» должны были покупать американские акции и брать американские же кредиты, должны были быть по уши в системе. Но эта система переживает кризис.

Поскольку с Советским Союзом нет нужды более идеологически спорить (а спор был только идеологическим), то социальные программы в Европе, конечно, будут сброшены. Вот и голландский профессор Анкерсмит приехал к Глебу Павловскому и сказал: "Мы дошли до того же, до чего дошли вы. Мы пришли к тому, что государство должно сбросить с себя социальные функции". Правильно, потому что они были нужны только тогда, когда существовала конкуренция систем. А теперь ее нет.

Если вы думаете, что у нас средний класс зарождается, то вы ошибаетесь. И даже эксперты от этой социологической гипотезы отказываются. А если вы имеете в виду просто обеспеченность, то да, она есть, потому что перепроизводство, вот все и обеспечены.

Кеник: Я дам определение буржуа не политическое, а социальное…

Лейбин. Разве нам чем-то помогут определения?

Сергейцев: Вот Лейбин вам уже сказал, что дело не в определениях. Но у вас был и тезис, который можно обсудить. Вы пытались мне показать, что есть другой путь, что что-то может естественно зародиться. Я говорю, что такого пути нет. И те, кто эту политику осуществляет, никакого сценария нам не приготовили.

Гловели. А вот у нас некто, решивший самоопределиться и заняться целеполаганием, теперь занимается журналистикой в одной из колоний.

Сергейцев: Да, у нас идет борьба. Даже если принять тезис, что у нас почти так же, как «у них», разница есть. Мы отличаемся от них тем, что мы сидим и ждем своего приговора истории, а там – пожизненное заключение дают за экономические преступления. Но поймите меня правильно, я не маркирую в сегодняшнем разговоре варианты как хорошие и плохие. Может, и хорошо, если нас завоюют. Я совершенно не хочу сказать, что такое хорошо, а что такое плохо, я не Маяковский.

Гловели. А что, нас хотят завоевать?

Сергейцев: Ну да, нас хотят завоевать – и раньше хотели, и сейчас хотят.

Гловели: А почему не завоеваны Соединенные Штаты?

Сергейцев: А их уже завоевали - британцы. Америка давно завоевана. И местных индейцев пришлось уничтожить, потому что они были слишком самостоятельны в плане культуры и веры, а главное – свободолюбивы и не хотели подчиняться. А вот негры сумели ассимилироваться - через рабство – и всего за сто с небольшим лет…

Гловели: Вы пытаетесь доказать, что земля – переходный кубок в соревновании народов, рас…

Сергейцев: Нет, извините. Уж какая там раса у американцев – одни черные, другие белые, третьи зеленые вообще. Не расы. Расизм был ошибкой, он ничего не дает. Гитлер потому и проиграл, что расизм был ошибкой. Существенна не раса, а, в первую очередь, культура и определенная философия. И определенный тип политики. Успешный тип в случае США, поскольку он способен завоевать большое пространство, переварить континент за полторы сотни лет. Причем вместе с населением, привезенным из Африки.

Вопрос из зала: Вы сказали, что цель политики есть захват мира. Что власть есть придаток политики – когда заканчивается политика, начинается власть. Зачем захватывать мир, если вам не нужна власть? Может, она и не нужна?

Сергейцев: Хороший вопрос. Но мир значительно интереснее, обладание миром. А власть – всего лишь обладание другим человеком, а не миром. Целью обладания миром является личная свобода, а обладание другим человеком ее лишает. Легко заметить, что напрашивается подмена, что часто и случается. Те же, кто понимает функцию власти, как правило, всего лишь служат в ней.

Гусева: Верно ли сказать, что на Западе есть внешняя свобода, но нет внутренней? А у нас нет внешней свободы, но внутреннюю мы тоже еще не наработали?

Сергейцев: Я не очень верю в это различение. Это как про рыбу второй свежести. Если у меня есть свобода, то она всякая.

Пока что у нас есть страна. Благодаря историческим усилиям предшествующих поколений. Сегодня возникает вопрос, нужна ли она нам. Потому что если мы согласны пойти учиться и поставить над собой руководителя (потому что учитель безраздельно владеет учеником), то тогда нам эта страна пока не нужна. А если она не нужна «пока», то, боюсь, это навсегда. «Пока» в таких делах не бывает.

Гусева: А компот не получится? Россияне владели большими территориями, ресурсами. А Западная Европа – это небольшие территории, ресурсы. И там сформировалось более жестокое отношение друг к другу – надо захватить, не отдавать. А у нас некоторая леность возникла.

Сергейцев: Европа - это не маленькое пространство. Оно, по большому счету, всегда было единым. А то, что воевали, так это и было осуществлением политики. Там всегда были ресурсы, необходимые для жизни, – теплый климат, плодородие. А посмотреть на Россию – так за Уралом ничего и нет почти.

Надежда Солнышко: Вы сказали, что прибыль менее тысячи процентов никого не интересует. А можно привести примеры прибыли, которая интересует?

Сергейцев: Нефть, все, что делают крупнейшие технологичные корпорации. Финансы: через финансовые технологии берется страна и выкачиваются все ее деньги. Аргентина, например, или Россия начала 90-х. Все ресурсы были переведены в Федеральную резервную систему США.

Мостовой. Я бы сказал: только природные ресурсы и финансы. Высокие технологии не входят.

Сергейцев: Наверное, но, заметьте, я не говорю, что это плохо или хорошо. Мне надо для начала определить характеристики этого явления. И все эти процессы проходят достаточно быстро, они ускорились. Переливание финансовой крови происходит мгновенно.

Гловели. Ну, может, это и не плохо для Аргентины.

Сергейцев: Я и не говорю, что это плохо. И для России, наверное, хорошо – какой опыт исторический, мы выжили, стали крепче, что-то поняли. Вы все время пытаетесь подвести какую-то мораль в мое рассуждение, но это неверно. Политика не вытекает из морали.

Куликов: Мне кажется, то непонимание, которое демонстрируют коллеги, связано с одной вещью – либо вы поймете, кто вы и в каком мире живете, либо нет. Понятно, признаться себе, что мир такой или другой и вы в нем живете, – это страшная и тяжелая вещь.

А вот что касается философии и философского факультета, то он остался таким же, как двадцать лет назад. Вы пользуетесь тем еще определением свободы - осознанная необходимость. Но Гегель говорил не так. Гегель говорил, что свобода – это осознанная необходимость быть свободным. И в этом принципиальная разница. Если у вас есть осознанная необходимость быть свободным, вы ее получите. Если нет, то вам ничего не поможет.

На мой взгляд, и об этом был сегодняшний доклад.

Гусева. А мне кажется, что мы в разговоре поднимались все выше и выше, избавились от субъектности и пришли к выводу, что планета – это самоорганизующаяся система.

Сергейцев: Да нет никакой самоорганизующейся системы! Все было сотворено. Это как до открытия микроорганизмов была теория, что жизнь самозарождается в куче грязного белья. Она, может, самозарождается, но точно не в белье.

Я вам не могу гарантировать, что у нас субъект политики обязательно появится. Откуда он вдруг появится? Первый шаг всегда делает Господь. Мы же не сами рождаемся, нас родители рожают. Но вот второй шаг и третий мы должны делать сами.

Так что следует различать субъектов и понятие субъектности.

Лейбин: Может, мы попросим лектора сделать краткое резюме обсуждения?

Сергейцев: Нормально обсуждали. Потому что такая возможность есть не всегда. Существует очень много предрассудков, причем предрассудков, которые пришли не из прошлого, а по каналам трансляции. Конечно, они нам мешают, и мне мешают. Но хорошо, мы не поделились на непримиримые лагеря.

Что это было? Ответ Тимофея Сергейцева на вопрос организаторов

Тимофей Сергейцев (фото Н. Четвериковой)

Поскольку организатор лекций В.Лейбин в задании на лекцию поставил вопрос о связи слов, рассуждений, понятий и реальности в рамках темы «Политика (политическая деятельность) в современной России», то представилось необходимым (неизбежным) в качестве жанра работы осуществить введение в действительность политики (политической деятельности), с последующим обсуждением. Поскольку присутствующая публика не вовлечена, как кажется, в эту самую политику (политическую деятельность), то вводимая действительность должна быть, прежде всего, действительностью понимания. Важно было задать предметы обсуждения и подходы к ним, позволяющие осуществить коммуникацию, достаточную для создания объекта понимания. Следует также учесть, что любое обсуждение политической реальности сталкивается с наличием в коммуникации слоя пропагандистских шаблонов, основная задача работы которых - как раз этого понимания не допустить. Так что в изложении находится уже система тезисов «против» этих шаблонов, без их технического воспроизведения, т.к. в коммуникации они воспроизводят себя сами.

В рамках проекта “Публичные лекции “Полит.ру”, стартовавшего в марте 2004 года, выступали:

• Виктор Полтерович. Искусство реформ
• Алексей Миллер. Империя Романовых и евреи
• Григорий Томчин. Гражданское общество в России: о чем речь
• Александр Ослон: Общественное мнение в контексте социальной реальности
• Валерий Абрамкин. "Мента тюрьма корежит круче арестанта".
• Александр Аузан. Договор-2008: критерии справедливости
• Александр Галкин. Фашизм как болезнь Бринк Линдси. Глобализация: развитие, катастрофа и снова развитие...
• Игорь Клямкин. Приказ и закон. Проблема модернизации
• Мариэтта Чудакова. ХХ век и ХХ съезд
• Алексей Миллер. Почему все континентальные империи распались в результате I мировой войны
• Леонид Вальдман. Американская экономика: 2006 год
• Эдуард Лимонов. Русская литература и российская история
• Григорий Гольц. Происхождение российского менталитета
• Вадим Радаев. Легализация бизнеса: баланс принуждения и доверия
• Людмила Алексеева. История и мировоззрение правозащитного движения в СССР и России
• Александр Пятигорский. Мифология и сознание современного человека
• Александр Аузан. Новый цикл: Договор-2008
• Николай Петров. О регионализме и географическом кретинизме
• Александр Архангельский. Культура как фактор политики
• Виталий Найшуль. Букварь городской Руси. Семантический каркас русского общественно-политического языка
• Даниил Александров. Ученые без науки: институциональный анализ сферы
• Евгений Штейнер. Япония и японщина в России и на Западе
• Лев Якобсон. Социальная политика: консервативная перспектива
• Борис Салтыков. Наука и общество: кому нужна сфера науки
• Валерий Фадеев. Экономическая доктрина России, или Почему нам придется вернуть глобальное лидерство
• Том Палмер. Либерализм, Глобализация и проблема национального суверенитета Петр Мостовой. Есть ли будущее у общества потребления? Илья Пономарев, Карин Клеман, Алексей Цветков. Левые в России и левая повестка дня Александр Каменский. Реформы в России с точки зрения историка
• Олег Мудрак. История языков Григорий Померанц. История России в свете теории цивилизаций
• Владимир Клименко. Глобальный Климат: Вчера, сегодня, завтра
• Евгений Ясин. Приживется ли у нас демократия
• Татьяна Заславская. Человеческий фактор в трансформации российского общества
• Даниэль Кон-Бендит. Культурная революция. 1968 год и "Зеленые"
• Дмитрий Фурман. От Российской империи до распада СНГ
• Рифат Шайхутдинов. Проблема власти в России
• Александр Зиновьев. Постсоветизм Анатолий Вишневский. Демографические альтернативы для России
• Вячеслав Вс. Иванов. Дуальные структуры в обществах
• Яков Паппэ. Конец эры олигархов. Новое лицо российского крупного бизнеса
• Альфред Кох. К полемике о “европейскости” России
• Леонид Григорьев. "Глобус России". Экономическое развитие российских регионов
• Григорий Явлинский. "Дорожная карта" российских реформ
• Леонид Косалс. Бизнес-активность работников правоохранительных органов в современной России
• Александр Аузан. Гражданское общество и гражданская политика
• Владислав Иноземцев. Россия и мировые центры силы
• Гарри Каспаров. Зачем быть гражданином (и участвовать в политике)
• Андрей Илларионов. Либералы и либерализм
• Ремо Бодеи. Политика и принцип нереальности
• Михаил Дмитриев. Перспективы реформ в России
• Антон Данилов-Данильян. Снижение административного давления как гражданская инициатива
• Алексей Миллер. Нация и империя с точки зрения русского национализма. Взгляд историка
• Валерий Подорога. Философия и литература
• Теодор Шанин. История поколений и поколенческая история России
• Валерий Абрамкин и Людмила Альперн. Тюрьма и Россия
• Александр Неклесcа. Новый интеллектуальный класс
• Сергей Кургинян. Логика политического кризиса в России
• Бруно Гроппо. Как быть с "темным" историческим прошлым
• Глеб Павловский. Оппозиция и власть в России: критерии эффективности
• Виталий Найшуль. Реформы в России. Часть вторая
• Михаил Тарусин. Средний класс и стратификация российского общества
• Жанна Зайончковская. Миграционная ситуация современной России
• Александр Аузан. Общественный договор и гражданское общество
• Юрий Левада. Что может и чего не может социология
• Георгий Сатаров. Социология коррупции (к сожалению, по техническим причинам большая часть записи лекции утеряна)
• Ольга Седакова. Посредственность как социальная опасность
• Алесандр Лившиц. Что ждет бизнес от власти
• Евсей Гурвич. Что тормозит российскую экономику
• Владимир Слипченко. К какой войне должна быть готова Россия
• Владмир Каганский. Россия и регионы - преодоление советского пространства
• Борис Родоман. Россия - административно-территориальный монстр
• Дмитрий Орешкин. Судьба выборов в России
• Даниил Дондурей. Террор: Война за смысл
• Алексей Ханютин, Андрей Зорин “Водка. Национальный продукт № 1”
• Сергей Хоружий. Духовная и культурная традиции России в их конфликтном взаимодействии
• Вячеслав Глазычев “Глубинная Россия наших дней”
• Михаил Блинкин и Александр Сарычев “Российские дороги и европейская цивилизация”
• Андрей Зорин “История эмоций”
• Алексей Левинсон “Биография и социография”
• Юрий Шмидт “Судебная реформа: успехи и неудачи”
• Александр Аузан “Экономические основания гражданских институтов”
• Симон Кордонский “Социальная реальность современной России”
• Сергей Сельянов “Сказки, сюжеты и сценарии современной России”
• Виталий Найшуль “История реформ 90-х и ее уроки”
• Юрий Левада “Человек советский”
• Олег Генисаретский “Проект и традиция в России”
• Махмут Гареев “Россия в войнах ХХ века”
• АUDIO