Он как ребенок любил Христа

Памяти отца Георгия Чистякова

Первые некрологи на смерть о. Георгия, которые появились в сети через несколько часов после его ухода – в ночь с 22 на 23 июня, — сообщали, что он скончался «после тяжелой и продолжительной болезни». И это была правда. Но правдой было и то, что скончался он скоропостижно – внезапно и неожиданно. Для других и для себя самого. Он несколько лет страдал от лейкоза, несколько лет проходил изнурительные курсы лечения. А в конце марта парализовало левую половину туловища – сначала думали, инсульт, но потом стало ясно, что причиной была опухоль головного мозга. С таким диагнозом долго не живут – это понимал и сам о. Георгий, и те, кто его знал, любил, кто молился о нем. Но непосредственной причиной смерти стал инфаркт – не выдержало сердце, подорванное и борьбой с недугом, и бременем пастырского служения, и другими тяготами, о многих из которых, наверное, знал лишь сам о. Георгий.

О. Георгий Чистяков скоропостижно скончался после тяжелой и продолжительной болезни – так должна была звучать эта фраза из некролога. И эта парадоксальная формулировка, наверное, лучше всего соответствовала бы и самой личности почившего, в котором сочетались очень разные качества, и той вере, которая занимала главное место в его жизни – христианству, религии парадоксов.

Он пришел к священству в зрелом возрасте – в 40 лет. Но, как часто любил рассказывать сам, верующим был всегда. С самого детства. Так его воспитали. Почему-то многих это удивляло – может быть, потому, что он на всю жизнь сохранил непреходящее ощущение новизны веры, благоговейное удивление красотой Евангелия, которое у многих проходит вместе с неофитством?

О. Георгий во многом сохранил свою «детскую» веру до самых последних дней – он как ребенок любил Христа, любил Евангелие, любил Церковь. В его проповедях было немного рациональных доводов, философских построений – в них была эта любовь, которую он передавал в свойственной ему эмоциональной манере. Кого-то это раздражало, кому-то помогало глубже поверить, что Бог действительно есть любовь. Было что-то детское в его манере совершать богослужения, и в манере читать лекции, и в манере просто общаться с людьми. Иногда в разговоре с ним казалось, что он невнимательно слушает, что вообще думает в этот момент о чем угодно, кроме своего собеседника, но потом, при тех или иных обстоятельств, почти всегда становилось ясно, что на самом деле о. Георгий слушал очень внимательно. И почти все запомнил.

Наверное, ярче всего его способность слушать и понимать проявлялась, когда он исповедовал. Когда я впервые пришел к о. Георгию – с которым к тому времени был уже достаточно хорошо знаком – на исповедь, я был поражен, каким серьезным и глубоким становился возле аналоя тот, кто еще недавно так легко перескакивал с одной темы на другую. Он умел утешать, но не попустительствовал и не льстил своим духовным чадам. Он мог найти такое слово, которое звучало скорее как дружеский совет и именно поэтому заставляло задуматься о своей жизни. Например: «Не надо – это так разрушает личность…» Среди современных церковных деятелей он, наверное, больше всех уважал и почитал митрополита Сурожского Антония (Блума) («Я – блумит», — говорил он о себе в шутку) и папу Римского Иоанна Павла II, которых ему посчастливилось знать лично. Он ценил их за уважение к человеческой личности, которое отличало каждого из этих иерархов, с первого взгляда не очень похожих друг на друга.

Со всей своей детской искренностью о. Георгий сочувствовал тем, кто искал правду, кто рисковал собой ради истины. И неслучайно именно он служил панихиду по Анне Политковской, которую называл служительницей Справедливости.

У него было много друзей, учеников, почитателей, но было и много врагов. Ему ставили в вину и «либерализм», и «модернизм», навешивая все те ярлыки, которые хранятся в закромах «охранительного православия», и не желая замечать при этом, что главным для этого человека всегда был Христос и что ради Христа он шел в больницы (Группа милосердия при храме Покрова Пресвятой Богородицы в Российской детской клинической больнице, где отец Георгий был настоятелем, работает уже больше 15 лет), раздавал милостыню, часами выслушивал исповеди, когда из-за болезни уже едва мог стоять на ногах.

За несколько дней до ухода о. Георгий – опять же, как парадоксально это ни покажется – испытал новый прилив творческих сил. Вернувшись 20 июня домой после очередного курса химиотерапии, он звонил своим коллегам по Библиотеке иностранной литературы, где с 2000 года возглавлял научно-исследовательский центр религиозной литературы, обсуждал какие-то практические вопросы, собирался приехать «на работу». Около шести часов вечера 22 июня он вдруг почувствовал недомогание, прилег и через несколько минут умер…

В апреле этого года, в дни своей последней земной Пасхи, он написал своим чадам, друзьям, близким письмо. Удивительным образом оно походит по духу на последнюю запись в дневнике другого выдающегося пастыря Христовой Церкви – о. Александра Шмемана, умиравшего от той же болезни, что и о. Георгий. «Какое все это было счастье» были последние слова о. Александра. А пасхальное письмо о. Георгия хочется привести здесь целиком – наверное, это будет самое правильное завершение некролога…