: Philological criticism is a disgrace

Polit.ru represents the next program “Neutral territory. Position 201 ”with Anna Kuznetsova. Talks Leonid Kostyukov. Moscow, Cafe " Neutral Territory "

Leonid Kostyukov : Good afternoon, today we are visiting Anna Kuznetsova, the head of the reviews of the magazine "Banner" and, as usual in our Moscow, a person who writes poetry, prose, and criticism himself. Anna, good afternoon!

Anna Kuznetsova: Hello.

Leonid Kostyukov : Anna, the first question is: there is, conditionally, art. A person writes a poem, a picture. And there is a culture-as a kind of apparatus that serves it and which widely builds a connection between those who make art and those who should somehow perceive this art. Suppose that this very mechanism of culture, this device acts either very well or very bad, there is such an imbalance, there is some freedom, a range. How does this affect the art itself? There is some author in Voronezh, who writes great verses. He writes great poems, regardless of that, they are in demand, are not in demand, know about them, appreciate him, give him bonuses or will they somehow spread rot-or is there any addiction? That is, how fatal errors are there?

Anna Kuznetsova: I would not bring a culture to the service apparatus, this is first. That is, culture first develops parallel to art as the accumulation of some of its experience, a generalization of what art does-as philology or art history. The service device appears later when all this is realized as a service device. And at first, artists work - and some experience of art accumulates. There are people who notice repetitions in this experience and begin to think and talk about it. And when it begins to be sold, the same maintenance apparatus appears - and this is no longer a culture. This is what our brothers Europeans called “civilization” ... For me, for example, culture is a word with a positive meaning, and in the context in which you put it, it becomes something sinister, overwhelming ...

Leonid Kostyukov : Once again about the terms. I can imagine my 15-20 years. There was almost no culture as commerce then then, then there was a tumor branch: Anatoly Ivanov’s novels, Peter Proskurin’s novels and so on ...

Anna Kuznetsova: I think I was. All this was sold, and the buyer was the state

Leonid Kostyukov : This is a kind of commerce. This did not really affect me, because we knew that it was some such ballast. On the other hand, there were high philologists who wrote about Tyutchev, about Fet, huge monographs, and if, for example, they wrote about some secondary, in my opinion, the poet-again, this did not affect me negatively. Relatively speaking, there is some kind of philologist who writes a two-volume about Bryusov. In my opinion, Bryusov is an insignificant poet, but the fact that the philologist writes about him is a two -volume one is the mistake of this kind to me does not affect me. And there is a “new world”, in which for the first time I see the verses of some brilliant poets for myself, and this is a powerful movement for me. What you said is right, this is a plus sign, a culture with a plus sign, that is, these are some such leads ... Suppose I open “Youth”, I see a very good story, I open “New World”, I see magnificent stories, I see “Altista Danilov”, I see something that changes my life, and I change in some direction ... I hope that in the better ...

Anna Kuznetsova: Was the Altist Danilov in the New World?

Leonid Kostyukov : “Altist Danilov”-in the “New World”, as far as I remember, in 1980, I remember exactly-from the 2nd to the 4th number, this is not the point ... Therefore, we say that you call “Culture with a plus sign”, and this culture with a plus sign, moreover, is a very important part of it. She can act well, or can slip. How fat is the slipping of this plus? It is clear that they affect reading: conditionally-there is a poet to Mandelstam, but in the 30s no one could get the poet of the poet Mandelstam, because they were not printed, and it is clear that it would seem to affect the people, but it seems like it doesn’t affect Mandelstam, he still wrote these brilliant poems. How much can this affect the letter? The wrong action of this plus culture - how can it be negative in the writing subject?

Anna Kuznetsova: The spirit blows where she wants. Therefore, the negative actions of culture can only harden, if the talent is very strong, turn it, release something from it. As in the case of George Ivanov: the fact that he fell into the conditions of the complete lack of culture made him a radiant source of light, constantly giving himself energy. When he was in magnificent conditions of culture in the Silver Age, it was a middle poet who painted vases, so to speak, in words, he painted great, but nothing more. In a good situation, he was not a big poet - the main thing was to carve out of him the main thing. Therefore - it is difficult to say, it all depends on the gift. There is an opinion that the worse the conditions of culture, the more or rather it scatters the average, and the poets and artists do not need much. And in a situation where all the flowers bloom, there are so many of them that the strong ones are drowning unnoticed ...

Leonid Kostyukov : This is very clear and very close to me, but, for example, the USSR as an apparatus of culture was, as far as we understand, far from ideal, that is, there is ideology, all these things ...

Anna Kuznetsova: Of course, politics.

Leonid Kostyukov : Politics and so on ...

Anna Kuznetsova: And now the market policy is the same ...

Leonid Kostyukov : And there was an opinion that (what you said - absolutely word for word) is a very strong person, a very strong talent, such as Mandelstam, Nekrasov, Kholin and so on - he goes into an alternative plan, and still he acts very much. And are there those poets who could become great, but did not, because - the USSR? And when I think on this topic, for some reason Simonov comes to mind, Surkov-just not poets persecuted by the Soviet regime, but poets fed by the Soviet regime. It seems to me that Simonov could become a great poet. He was very gifted, but a person, very gifted, may not be very strong humanly, go to some palliative. Suppose there is a person who, in order to write his great thing, must be aware of three great things that have already been written. If he does not have access to them due to this milk fog of culture - these three things did not go out in a timely manner ...

Anna Kuznetsova: Yes, such are dying.

Leonid Kostyukov : This can be in principle.

Anna Kuznetsova: Such do not develop in a timely manner, it is all right, another thing is good or bad. When there are too many poets in greenhouse conditions, as in the silver century ... or as now, when any sprout, which is barely visible, the Debut Award is carefully treated - is it good? Do they get it in time? They calm down and begin to drive something. They are so good ...

Leonid Kostyukov : To be recognized at 23 ...

Anna Kuznetsova: I'm not sure that this resistance of the material should not be, another thing - should it be too strong? That is, this is a question of wems: how many such artists will be cut off? The strongest will remain - either the strongest and most just strong will remain - or the most powerful, strong and not very strong, weak, give hopes - and everyone will be revered, sold, rush in their hands, as it is now. Is it good? They feel good, and the literature itself from this-gets or loses?

Leonid Kostyukov : I understood that. I don’t know such an option, whether you saw it or not, even according to the Litinated institute it is seen: there are such eras, I mean the fleeting small eras, when, relatively speaking, literature is in fashion, and people are very vitually active, such as, let's say, Dima Bykov, Vadik Stepantsov and so on

Anna Kuznetsova: Dima Bykov is a very literary gifted person, except that he is vitually active; You probably mean Andrei Rodionov? Drive rushing, but there is little talent.

Leonid Kostyukov : I don’t think so, I immediately reject this opinion. I mean somewhat different - a person gifted in many respects, which can be many.

Anna Kuznetsova: It goes to literature, or can it go to mechanical engineering?

Leonid Kostyukov : He could, relatively speaking, to show business, television, where he eventually went in particular, but at the time he started, he went to literature, because it was prestigious, it was bright. Then this stream, this muddy wave becomes a little lower, and people are very gifted in the literature in the literature that will go there, it will be fashionable or unmarted. These people who could go in many sides are so important for literature? How do you think?

Anna Kuznetsova: How strong they have this potential, talent.

Leonid Kostyukov : Suppose, strong.

Anna Kuznetsova: Which side to see from. From the state-it would be better if they went into something more practical.

Leonid Kostyukov : In political PR, in political technology.

Anna Kuznetsova: How beneficial is it to the country, to all the people - one question. How beneficial to literature and art is another question. Yes, it’s good that they came here if these are strong people and they did a lot. Again, the question is how much there should be. How many people should be, so that there are no, as with the population in China, when nowhere to put your leg? It’s good that people are, it’s good that they are all-but they become some huge mass, and it is no longer possible to cover them, let's say; Therefore, when there are more than a billion in the same place, it would be better if some of them went somewhere to another place.

Leonid Kostyukov : Is there a feeling that this is a literary society that we still have in Moscow-would it have any characteristic properties? It would be, relatively speaking, not too cheerful, not too dull, not too drinking, not too sober? ..

Anna Kuznetsova: So average?

Leonid Kostyukov : No, I mean - diverse, and maybe when vitually active people are taken out of everything, it becomes energy -falling, a little more philological - I see, right?

Anna Kuznetsova: Of course. You answer your question yourself. Of course, this is bad, philology should not go here either as criticism or in another. Philological criticism is such a disgrace, it has done so much in this regard.

Leonid Kostyukov : Thank God that you are saying that

Anna Kuznetsova: Why don't I say this? When people come to literature, in criticism, in actual criticism with the opinion that everything can be in it, everything is interesting from some point-this is such a hole for penetrating anything, because a smart talented critic can put a design on anything and say that it should be so now. The main thing is to find the grounds on which this must be recognized, and so on.

Leonid Kostyukov : That is, not expressing that this is good, he simply takes any text and builds its interpretation.

Anna Kuznetsova: That is, a critic - what is doing? He takes a picture of the artist and inserts it into the intellectual frame, or he can take any kalyak-malyak and put such a frame design that it will look great in his frame-despite the fact that, excuse me, sorry, shit.

Leonid Kostyukov : Yes, frankly.

Anna Kuznetsova: And criticism is very fond of this, especially philological. There are a lot of smart, educated people. They find the foundation on which any, sorry, rubbish, will look something-a product, design

Leonid Kostyukov : Where they have a den, tell me!

Anna Kuznetsova: Where is their lair? I do not know where they have the lair, I do not go to their den. I see what is happening in literature because of this. That is, when, relatively speaking, Danila Davydov becomes in the jury of the Debut Award, they release a collection of young poets, who suddenly turn out to be a million ...

Leonid Kostyukov : Danila is not a jury member. He is an expert.

Anna Kuznetsova: Well, an expert there, I don’t know ... He wrote a preface to this collection. In general, when one hundred poets up to 25 years old appear, and all this is smart, beautifully furnished, and you can even believe that this is so, the texts themselves do not matter. They are absolutely the same, as if the whole collection - one person wrote. And this collection horrified me. That is, even if it gets to the young and begins to act - what breakthrough of the graphomaniacs will pass on this field! And what are we going to do? How in China the population will turn out, and - why is this, why?

Leonid Kostyukov : We love Danila humanly.

Anna Kuznetsova: We love, of course. This is all profitable only by commerce, because everything begins to be sold, a literary business begins to bloom. Everything can be sold in good packaging

Leonid Kostyukov : I wrote about this that when people write: the poetics of such and such a poet, when it did not know that this is a poet ...

Anna Kuznetsova: ... complete disgrace begins, and the drive disappears, and the nerve disappears, the examination disappears - everything disappears. Some smart people appear who can do anything from everything-to serve, so to speak.

Leonid Kostyukov : For once, for our short conversation I recall Osip Emilievich Mandelstam, who gave a very good formula: there is just nonsense in the world.

Anna Kuznetsova: Absolutely, any nonsense can be put in such a context that it will play, and it will be the work of criticism itself, but is it good, honestly, is this a relationship to the truth? Pluralism of truths - and go prove that it is at all, the truth is; Go prove that God is ...

Leonid Kostyukov : As I understand it, we came close to such an experiment several times: write our clearly disgusting poems and insert them into some kind of article.

Anna Kuznetsova: I did it.

Leonid Kostyukov : I also did this in Arion.

Anna Kuznetsova: And I am in Arion.

Leonid Kostyukov : I think this is close to some kind of control moment. If some critic, or some institution, or some organization cannot distinguish specially written ugly poems from just poems, which means that there is no examination.

Anna Kuznetsova: I do not think that she is absent. The fact is that the criteria blurred thanks to this, I apologize, designers in criticism, and any person will now prove that these are good verses - what you wrote then and that I am. This can be made out so that an ignorant person will say: "Yes, good verses." Especially if he is a philologist or teacher of the Russian language. I watched in the Literary Institute so many times, as people teaching Russian to future writers, as an example of some theory, they gave very bad verses-and the teachers of the Russian language liked them: there are many words, they are different ... criteria are such that bad ones become good if you look from a certain point. This was the first discovery for me that you can just read and consider it terrible to turn so that he has advantages, and the criteria are blurred.

Leonid Kostyukov : In my terms, I called this, of course, for some professions, the librarian’s gaze, because there is an enthusiastic reaction of the librarian when the librarian takes the paragraph of any text or the line of any poem, reads with pathos: look how good . And it turns out that any printed text is good. So there are words.

Anna Kuznetsova: Not even a librarian, librarians do not read at all, as a rule, they simply know the names of books. They were not taught this, they were taught to disassemble piles, catalog - they are enough for them covers. This is most likely, just a teacher, and the Russian language that gives any examples that she likes from such positions: a person knows a lot of words, he will rhyme well ... It may be liked by a Russian language teacher, who is looking for a positive example: a rich vocabulary, an instructive meaning-it is useful for children ...

Leonid Kostyukov : Is it possible to reduce this part of our conversation to this result: there are some society of writing people, they know each other, they go to each other for evenings, they meet each other-we take Moscow-and it would be normal if from 10 newly written poems or stories by these people this society recognized 9 very weak, and one somehow lifted. And when it raises 9 out of 10, it becomes a manual - it washes the hand - and the loss of landmarks, what we said about. People, in order not to experience any nervous or mental injuries, praise each other, accept each other, such omnivorousness reigns ...

Anna Kuznetsova: This is all there, but I would not say that there should be 9 out of 10 or 7 out of 10 and 5 out of 10 - how much is actually there, and there should be so much. There should be truths, there must be criteria, it is very difficult to formulate them, therefore - carry everything you want, formulate beautifully anything - and there will be adherents. It is very difficult to formulate the criterion of truth, therefore, I think that criticism is a kind of inner feeling that you yourself are afraid to betray. It is more precisely impossible to formulate. Therefore, if 9 of those works that meet your sense of truth, then there should be 9 out of 10, and if there are 5 of them, then there should be 5, if not one, then there should be not a single one.

Leonid Kostyukov : If the garden grew up, I would say: “garden”, and a tree grew - so what should I lie?

Anna Kuznetsova: A garden grew up.

Leonid Kostyukov : I see. This is close to me, but I think that one of ten is the right statistics.

Anna Kuznetsova: I'm afraid of statistics ...

Леонид Костюков : А я не очень боюсь статистики, и я объясню почему.

Анна Кузнецова: Я боюсь, когда она начинает довлеть, я боюсь, когда она начинает сортировать...

Леонид Костюков : Я думаю, что это статистика творческой инерции. Сейчас я поясню свою мысль, хотя она и так ясна.

Анна Кузнецова: Ты математик, тебе с этим проще…

Леонид Костюков : Да, статистика у меня в мозгах. Допустим, есть человек, который неплохо пишет, от которого мы ждем каких-то свершений. Он написал стихотворение «Схватка», которое нам очень нравится, допустим. Стихотворение «Схватка» — и мы от него в восторге. Дальше, мне кажется, следующее стихотворение, такое же классное, будет, когда он наберет некоторое смещение, некоторый внутренний сдвиг от этого стихотворения «Схватка», а пока он его наберет, он несколько раз повторит «Схватку», повторит более ранние стихи, у него будет некоторая инерция, она будет с некоторыми поисками.

Анна Кузнецова: У Мандельштама это было? У позднего Георгия Иванова это было? Были годы, когда эти люди писали только шедевры... Трудно сказать — все зависит от силы таланта. Все время приходишь к одному — тому, что невозможно сформулировать. Но если не иметь этих неформулируемых критериев, то и получается то, что у нас происходит...

Леонид Костюков : Понял, полностью согласен. Делаем шаг к нашей следующей теме, которая возникла из того, что было, — литературная критика. Если не увлечься нам с тобой критикой литературной критики, а если, наоборот, подумать о некотором идеале? Как ты видишь для себя некоторое идеальное пространство литературной критики? Как оно должно быть устроено, какие люди там должны быть? Все, что ты можешь сказать на эту тему.

Анна Кузнецова: Нет, наверное, идеала и не должно быть. С идеалом скучно. Когда мы достигаем идеала, все успокаивается, и жизнь заканчивается.

Леонид Костюков : Мы не достигнем. Но к чему нам стремиться?

Анна Кузнецова: К чему нам стремиться? К какому-то полю диалога. Когда пропадает диалог, когда все становится ясно — в какой-то мере это антиидеал. Есть некоторая среда, в которой эти стихи считаются хорошими, есть явственный критерий, по которому они так расцениваются, сюда набираются люди — это всем понятно сразу, это издается книгами, это продается… То есть критик здесь выполняет роль менеджера. Исчезает пространство поиска, исчезает пространство диалога. Но жизнь — открытая система, могут появляться совершенно неожиданные вещи, которые не встраиваются в эти готовые сообщества. И идеальное пространство критики — это разговоры и обсуждения, это диалог, это то, чего я не нашла. Я ровно 10 лет в этом пространстве. Я пришла сюда в 2000-м году, в возрасте 35 лет — раньше я совершенно другим занималась; и вот прошло 10 лет, я могу подвести некоторые итоги. Я писала примерно в год по статье, в которых я свое разочарование излагала. На моих глазах появилась премия «Большая книга» и вся коммерция вокруг чтения — книжный бизнес; и по мере того как оно появлялось я свое отношение к этому излагала максимально драйвово. Сейчас уже привыкла и отношусь спокойно, но, конечно, не откажусь ни от одного своего слова. Единственное, что я хочу сказать: я не нашла пространства диалога сразу же. Я пришла с простодушным полаганием, что критика — это действительно диалог, поскольку тут нет готовых вещей, поэтому тут очень интересно. То есть я считаю так, другие считают иначе — пусть они мне возразят: я сразу же начала выступать со своими очень запальчивыми мнениями. А оказывается — надо дружить, надо всех уважать, надо ходить на тусовки. Критика — это просто туса, в которой надо полюбиться, понравиться старшим и всем, пришедшим сюда раньше тебя, — что-то вроде клуба. А ты со своей остротой, со своей запальчивостью, поднял клуб пыли и брызг, на тебя люди обиделись, они с тобой не здороваются. Ты хотел поговорить, ты сразу изложил, с чем ты пришел, ты всех окликнул по именам, с кем хотел говорить не о них самих, а о деле, — а все восприняли это на свой счет, смотрят с подозрением: ты лично против них что-то имеешь? Ты под них копаешь? No? А может, ты опасный идиот?

То есть я не нашла здесь профессионального пространства. А оно должно быть. Оно должно быть острым, оно должно быть поисковым, оно должно существовать в каком-то диалоге и полилоге даже. Что, я вижу, делают люди, которые хотят того же, что и я? Они забыли уже искать, к кому тут можно обратиться. Они просто садятся, как Алла Латынина пишет свои «Комментарии» в «Новом мире», и ведут диалог со стенкой — не ждут ни отклика, ни ответа, ничего. Она просто говорит свое мнение — у нее, слава Богу, есть для этого место — и не ждет, что кто-то ответит, согласится, добавив свои аргументы, или возразит...

Леонид Костюков : Я понял твои мысли, и мне эти мысли с одного бока близки, но мне кажется, что тут нужно очень хорошо конкретизировать. Сейчас я попробую сказать, что именно. Критик, в первую очередь, — это его вкус.

Анна Кузнецова: Да, Карамзин это заявил….

Леонид Костюков : Допустим, есть критик А и критик Б, допустим, это мы с тобой, друг к другу уважительно относящиеся и готовые к диалогу.

Анна Кузнецова: Я помню, как мы с тобой спорили до зеленых слюней...

Леонид Костюков : Да, ладно. Наши вкусы в чем-то сходятся, в чем-то не сходятся. Там, где они сходятся, возможен длинный диалог, но в нем не будет конфликта, не будет спора. Мы просто будем использовать форму диалога для того, чтобы уточнять и уточнять свои позиции.

Анна Кузнецова: Да, оттачивать критерии, формулировать...

Леонид Костюков : Оттачивать критерии... Это будет очень мило, но это не совсем то конфликтное поле, о котором ты говоришь. Дальше, где наши вкусы не сходятся, мы уважительно, бережно выскажем свои позиции — и окажемся каждый при своем мнении. О вкусах не спорят, и если есть где-то зона конструктивного спора, то она, видимо, не в зоне вкуса — она в зоне каких-то выводов, обобщений, интерпретаций — где-то там. То есть — где мы с тобой готовы поспорить?

Анна Кузнецова: Знаешь, в чем дело? Ты говоришь о вещах, которые в мою зону вкуса не попадают, и я говорю о каких-то вещах, за которые я отвечаю. У меня здесь что-то ворохнулось, а у тебя — там. Тут важно, что ты мне расскажешь при этом, как ты сумеешь сформулировать эту свою реакцию, то есть критика — это поиск формулировки своего чувства, своего мнения, и я буду очень внимательно слушать, если я готова слушать, если я — в пространстве диалога.

Леонид Костюков : Такой диалог возможен.

Анна Кузнецова: Конечно, то есть то, что люди делают с вещами, от которых заведомо ничто ворохнуться не может, — мы с тобой делаем с вещами, за которые мы отвечаем. That's the difference. То есть диалог может быть, я тебя с удовольствием послушаю. Я тебя слушала. Помнишь, я не понимала Всеволода Некрасова, а ты мне читал. Я слушала — и я все равно его не слышу так, как ты, но я, по крайней мере, понимаю, как его надо слушать, и, может быть, если проведу в этом состоянии неделю, то меня торкнет, но, по крайней мере, я тебе верю, потому что я знаю твои критерии. А кому-то я не верю. Во мне нет отклика на то, что он предлагает считать искусством, но я и не верю при этом в то, что он знает, что делает и зачем…

Леонид Костюков : То есть — эта самая ответственность, да? То есть человек, допустим, говорит: «Поэт Афанасьев» (мы говорим фамилию, которой нет).

Анна Кузнецова: Странно, такая фамилия распространенная…

Леонид Костюков : Афанасьева есть, а Афанасьева — нет... «Поэт Афанасьев бесподобен». Мы говорим: «А мне кажется, нет». Так вот, когда он отвечает: «Ну, нет» — то есть быстро взял свои слова обратно, — это значит, что это было несерьезно. Он должен все-таки как-то настаивать.

Анна Кузнецова: Так, наверное, не бывает — он обычно настаивает и продолжает говорить, что Афанасьев бесподобен…

Леонид Костюков : Бывает, еще как, к сожалению.

Анна Кузнецова: Гораздо опаснее другая ситуация, когда говорят: «Поэт Афанасьев бесподобен». А ты говоришь: «Да ну, ерунда». А тебе говорят: «Да нет, вот так-то, так-то, так-то», — и описывают тебе это так, что ты смотришь — а может, если вот так посмотреть, — и правда... Тот самый дизайн начинается. И люди, в которых еще не сформировалось понимание, что это неправда, могут за этим пойти, могут этим увлечься — просто как мыслительным процессом. Действительно, если с этой стороны посмотреть, то поэт Афанасьев хороший, а если вот с этой — лучше всех...

Леонид Костюков : Давай выловим системные вещи. Допустим, есть критик, и он говорит о каких-то поэтах, которые нам с тобой вообще поэтами не кажутся — полный отстой, условно говоря, — а он настаивает на том, что они очень хороши. Возможны, условно говоря, гипотетически две ситуации: первая — он такой же, как мы (мы условно говорим), просто у него совсем иные вкусы; второе — он на самом деле тоже их не любит, просто почему-то о них так говорит — по каким-то другим мотивам.

Анна Кузнецова: Есть еще третья ситуация.

Леонид Костюков : Третья ситуация — что ему вообще все равно.

Анна Кузнецова: Нет, не то, что ему все равно, — он просто не может определиться, как тот человек, о котором мы с тобой говорили полчаса назад… Потому что он очень много знает, он знает много всяких оснований, с которых это может быть хорошо, при этом он не может между ними выбрать, потому что искренне не может. У него этого внутреннего органа, о котором мы говорим «ворохнулось», — нет, а довольно много знания, с какой стороны все это можно выгодно подать. И ему все это интересно, главный термин здесь — это интересно . Если это вот так повернуть, то это — интересно.

Леонид Костюков : Это та филологическая критика, о которой ты говорила. Третий вариант — искренний?

Анна Кузнецова: Да, это может быть искренне. Человек действительно знает много разных взглядов, и ничего другого не имеет.

Леонид Костюков : Этот третий вариант мы с тобой системно диагностируем так: этот критик вообще не дает отрицательных отзывов.

Анна Кузнецова: Нет, он может их и давать.

Леонид Костюков : А с чего бы это?

Анна Кузнецова: Не найдя позиции, с которой это хорошо. Слышала я отрицательное выражение, что это плохо как текст .

Леонид Костюков : Может быть плохо как текст?

Анна Кузнецова: Может быть плохо как текст.

Леонид Костюков : С чего бы это?

Анна Кузнецова: Потому что все вокруг говорят, что это плохо. Трудно сказать… Может быть, потому, что человек знает, что все-таки что-то надо отрицать. Не знаю, почему, но так бывает.

Леонид Костюков : То есть филологический критик может дать отрицательную оценку, если он не идеальный филологический критик.

Анна Кузнецова: Наверное.

Леонид Костюков : Идеальный филологический критик все принимает и из всего делает конфету, то есть все заключает в фантик.

Анна Кузнецова: Причем, наверное, труднее всего филологической критике с какими-то природными стихами, где мало слов и много поэзии, — с Георгием Ивановым, например.

Леонид Костюков : Я думаю, что филологическую критику еще можно диагностировать по большому количеству терминов и по большому увлечению формальной стороной.

Анна Кузнецова: Диагностировать их легко.

Леонид Костюков : Как отличить первый случай от второго? Первый — это искренний вкус, очень далекий от нашего, а второй — тусовочная вовлеченность. То есть когда человеку вообще верить нельзя. Мне кажется, что второе можно диагностировать за достаточно долгое время, когда человек непоследователен: он сперва выругал кого-то, потом ветер меняется — он его хвалит, потом опять, да? Я думаю, это можно сделать.

Анна Кузнецова: Это просто сделать. А вот когда человек приходит в редакцию, у нас там книжки продаются, и искренне покупает книгу поэта, который мне, например, не нравится, я говорю: «Вы что, правда, его любите?» «Да, — говорит, — это мой любимый поэт», — отдает свои деньги, покупает, специально к нам приходит, чтобы купить эту книгу... Это убеждает — такой читатель с улицы, который приходит за тем, что ты не считаешь поэзией, а ему это искренне нравится — что тут поделаешь…

Леонид Костюков : Здесь можно сказать так, что, допустим, есть человек, который сам писал стихи в 15 лет, который пытался писать их все лучше и лучше, в терминах того же Жени Степанова, которого мы оба знаем; то есть делал рифмы все ярче и богаче, употреблял все больше метафор, все больше образов и так далее, и у него есть точка стремления, куда он идет, — допустим, к Бальмонту. И он считает, что Бальмонт — действительно самый великий поэт: такие-то аллитерации…

Анна Кузнецова: Это Женя так считает?

Леонид Костюков : Нет, этот условный человек. Я думаю, что и Женя любит Бальмонта.

Анна Кузнецова: Он мне не говорил...

Леонид Костюков : Он любит яркие рифмы, длинные строки — или, допустим, короткие строки, яркий метр… Вот это Бальмонт. И у него точка стремления — к Бальмонту...

Анна Кузнецова: Учителя русского языка Бальмонта любят цитировать...

Леонид Костюков : Да, я как раз хотел сказать, что именно в школе не включили какой-то движок, что есть стихи — а есть поэзия, и на поиск поэзии мы в принципе не настроены... И вот он занялся стихосложением, думая, что он занимается поэзией, — как воспринимающий аппарат или как генерирующий... Есть такие сбои, такого рода путаница поэзии и стихосложения, прозы и текстосложения.

Анна Кузнецова: Да, я об этом много говорила и писала. То, что мы с тобой моделировали, — плохие стихи, которые будут нравиться учителям, и не только им. Доказать невозможно, что они плохие, — только почувствовать их мертворожденность.

Леонид Костюков : Смотри, такой непраздный вопрос: насколько пространство той литературы, которая сейчас пишется, по твоему ощущению — опять же, это невозможно доказать, — прозрачно для самих литераторов? Для нас с тобой. Не для внешнего человека с улицы, а для нас с тобой. Насколько мы с тобой можем быть уверены, что действительно все самое хорошее из сегодняшней прозы и поэзии мы можем снять с полки?

Анна Кузнецова: Не насколько не можем. Как сказать… Есть книгоиздательская ситуация. Мы должны это где-то прочитать… Или ты имеешь в виду уже изданные вещи?

Леонид Костюков : Я имею в виду либо изданные вещи, либо повешенные в Интернете на видном месте. Изданные, но, условно говоря, тоже на видном месте, потому что у нас в стране в год выходит миллион книг, и мы их обозреть не можем

Анна Кузнецова: Мы стараемся.

Леонид Костюков : Какая-то книга вышла за свой счет в Таганроге, она не видна.

Анна Кузнецова: Если ее принесут в редакцию, пришлет автор… Я для чего свою рубрику держу? Чтобы люди посылали мне то, что они пишут, и я тогда буду им помогать — скажу у себя в рубрике «Ни дня без книги», что в Таганроге такой автор, который мне понравился.

Леонид Костюков : Скажем так: факт издания книги не является какой-то контрольной точкой, потому что человек издал свою книгу за свой счет 100 экземпляров — это все равно, что он ее не издал, все равно, что в электронном виде прислал, какая разница...

Анна Кузнецова: Есть разница. Если он ее не издаст и не разошлет по редакциям, она не дойдет, скажем, до меня, потому что я взялась обозревать книгоиздательский процесс — на рукописи меня не хватает физически...

Леонид Костюков : Есть такое мнение, что, условно говоря, сегодняшняя поэзия — это: Гандлевский, Айзенберг, Гуголев, Маша Степанова, та-та-та, Байтов и так далее, Веденяпин... Мы, так сказать, назвали 20 человек. Спросили нас 40 человек — мы назвали 40 человек, спросили 60 — мы назвали 60, и в целом мы уверены, что это и есть это. А нам скажут: «Есть поэт Иванов во Владивостоке, который пишет, как бог». Мы говорим: «ОК, в это мы верим, что есть поэт во Владивостоке, которого мы не знаем». Но мы не верим, что есть 60 поэтов, которые пишут сильнее, чем те 60, которых мы знаем, — в это мы не верим. Мы верим, что в целом система эта вынесла наверх все самое ценное.

Анна Кузнецова: Нет, честно говоря, у меня этой уверенности нет. Просто волна вынесла этих, но для меня очевидно, что появляются новые поэты.

Леонид Костюков : Кто?

Анна Кузнецова: Страна огромная, это ясное дело. Подумай как математик, сколько хороших поэтов может родиться в этой стране? Напишут ли они книгу, пришлют ли они ее нам?

Леонид Костюков : Страна огромная, я как математик думал об этом, но у меня есть еще такой опыт, что допустим, я оказываюсь где-то, в Одессе, скажем. Одесса — это не эта страна, но Одесса — это язык, это культура. В Одессе, в Перми, в Саратове…

Анна Кузнецова: В Тбилиси.

Леонид Костюков : Нет, в Тбилиси я не был, врать не стану. Я вижу местных поэтов — обычно там есть что-то хорошее; но сверхоткрытий все-таки нет.

Анна Кузнецова: Все равно, этих Одесс... В Екатеринбурге ты найдешь.

Леонид Костюков : А если ты найдешь в Херсоне, то он сразу станет известен в Москве. Есть такой эффект, вроде как мы отслеживаем...

Анна Кузнецова: Я так не думаю. Еще и потому, что Москва его не пустит. Тут надо быть модным.

Леонид Костюков : Москва пустила Херсонского.

Анна Кузнецова: Херсонского пустила? Сколько Херсонскому лет, и сколько он книг написал до этого? Пробился Херсонский.

Леонид Костюков : Он начал хорошо писать не так давно. Как он начал хорошо писать, Москва его впустила, как раз Одесса его перестала принимать, а Москва впустила.

Анна Кузнецова: Все равно я не думаю, что какой-нибудь мальчик из Урюпинска приедет в Москву и раскрутится. Он будет немодный, он будет писать не верлибром, еще что-нибудь ему помешает быть принятым в этой тусовке. Разве что через премию «Дебют», если догадается послать, если поверит в то, что это имеет смысл... Трудно сказать, насколько мы это пространство охватываем. Оно очень большое, талантливый человек может родиться где угодно. У него может не быть компьютера, чтобы вбить туда свои стихи и прислать куда-то. It's hard to say. Конечно, мы не охватываем, — слишком большая страна, слишком много возможностей этому появиться: дух веет, где хочет.

Леонид Костюков : Тогда я не спрашиваю про прозу, потому что здесь и иллюзии нет, что мы в курсе.

Анна Кузнецова: А мне кажется, с прозой проще. Нет, у меня нет иллюзии... есть то количество книг, которые я читаю, — я стараюсь не брать то, что все знают, потому что мне любопытно, что делают где-то далеко от московской тусовки... Они могут быть подавлены своими местными лито, а могут, наоборот, быть абсолютными самородками, а могут читать московские журналы и подражать им — то есть я не скажу, что я что-то такое открыла, нашла, увидела, но… Конечно, людям в регионах нужна литературная среда, но она доступна через Интернет — не обязательно тусоваться... В общем, я не могу с уверенностью сказать, что мы не выпускаем из виду многого из того, что где-то есть.

Леонид Костюков : Есть, допустим, Саша Скоробогатов, которого мы с тобой любим, которого мы с тобой «открыли» — на самом деле открыл его, конечно, Борис Николаевич Кузьминский, который его издал, — мы его отметили.

Анна Кузнецова: Мы прочитали его книгу, потряслись, что-то написали...

Леонид Костюков : Мы с тобой отметили. С тех пор как мы это нашли, нашли ли мы с тобой что-нибудь близкое по уровню? Нашла ли ты, потому что я про себя могу сказать, что нет.

Анна Кузнецова: Да, конечно, нашла.

Леонид Костюков : Кого?

Анна Кузнецова: Мне очень нравится Мариам Петросян, например.

Леонид Костюков : Мариам Петросян сейчас известный человек. Ты, может быть, ее нашла немного раньше?

Анна Кузнецова: Известная она или нет, но ее 10 лет не было, а шла литературная жизнь, работала премия «Большая книга»... Еще мне очень нравятся Марина и Сергей Дяченко, роман «Vita Nostra».

Леонид Костюков : Я читал их, но, не это.

Анна Кузнецова: У них довольно много проходных вещей. Они продают все — даже первые пробы пера, видимо, издательство «Эксмо» ставит в такие условия... Но у них есть как минимум 5 шедевральных романов. И тоже Борис Кузьминский их открыл для мэйнстрима — он напечатал в той же серии, что и Скоробогатова, их роман «Пещера».

Леонид Костюков : «Литература категории А».

Анна Кузнецова: Да.

Леонид Костюков : Там же был Левкин, по-моему, в этой же серии, — то есть это была очень хорошая серия, можно так сказать...

Анна Кузнецова: Это была очень хорошая серия, это был очень хороший поиск. Я не знаю, что сейчас делает Кузьминский, по-моему, ничего не делает в этом плане...

Леонид Костюков : То есть можно сказать, что Кузьминский в этом плане — уникальный инструмент поиска, и очень жалко, что он сейчас не у дел.

Анна Кузнецова: Уникальный или нет, я не знаю. Может быть, есть такие инструменты поиска — да хоть мы с тобой, кто-нибудь еще...

Леонид Костюков : Мы с тобой — с подачи Кузьминского.

Анна Кузнецова: Потому, что, даже если мы что-то откроем, мы не можем это опубликовать в раскрученном издательстве, а он мог, у него была возможность это делать. То есть я могу кого-то рекомендовать в отдел прозы своего журнала — я нашла так несколько человек, — или кому-то еще посоветовать; но там опять начинаются какие-то свои соображения со всех сторон... А он просто мог взять и напечатать.

Леонид Костюков : Короткое время, пока его не уволили, была такая форточка.

Анна Кузнецова: Помнишь, ему «Орфографию» быковскую напечатать не удалось, его как раз уволили, когда он готовил в печать «Орфографию», и он, кажется, потом говорил: «Зря он издал ее в этой редакции, а не так, как я подготовил…» — если, конечно, я правильно помню... Может быть, правда, лучше бы сократил ее, но все равно — очень хорошая вещь. Нельзя сказать, что с тех пор ничего подобного не было. Было еще кое-что. Последнее впечатление — Мариам Петросян. Человек 10 лет не тусовался, сидел тихо и писал свой роман, прошло десятилетие — и в конце десятилетия, я, кстати, ждала что-нибудь такое, что не выходит каждый год. Кстати, твоя книга очень хорошая, не сочти за лесть, она тогда одновременно со скоробогатовской вышла, потом ты еще написал продолжение, — в общем, действительно очень хороший роман.

Леонид Костюков : Чего стесняться.

Анна Кузнецова: А просто не прозвучал, потому что утонул. Прозвучал, но не как должно, не собрал кучку премий, которую должен был собрать, потому что утонул в каком-то огромном количестве посторонних критериев. Я не скажу, что в тот год было так много хороших книг, что надо было пропустить хороший роман. Сашина была, и твоя была, и ни то ни другое как следует не заметили.

Леонид Костюков : В критике заметили, премии не дали.

Анна Кузнецова: Я считаю, что недостаточно заметили, она должна была пройти через премиальные сюжеты. Опять же, мы — литературные люди, может быть, поэтому к нам ревниво относятся, чтобы никто ничего не подумал, что мы сами эксперты и свои книги продвигаем, — может быть, еще поэтому. Нам не стоит писать романы — их будут задвигать, но не в этом дело. На твой вопрос я отвечаю: да, я нашла с десяток таких же, как Скоробогатов, поэтому я очень рада, я огромное удовольствие получаю, сидя на своем месте, находясь в эпицентре литературного процесса, потому что имею возможность все это обозревать. Не потому, что мне это приятно как эксперту, а потому, что мне это интересно как человеку, который с детства любит читать хорошие вещи. И чтобы найти сейчас хорошую вещь, надо сидеть на моем месте — я у себя дома выстраиваю полку лучших книг, которые хочу, чтобы прочла моя дочка, — чтобы она не думала, что сейчас ничего не пишется.

Леонид Костюков : Я сейчас немного отошел от этого активного поиска, хотя не могу сказать, потому что каждое лето на меня сваливается тысяча текстов из дебютов этого года малой прозы. Каждый раз мы сами делаем отбор из 50 штук, никто его не делает за нас, но ты делаешь за кого-то — то есть ты можешь итоги этой деятельности кому-то представить.

Анна Кузнецова: За — или для кого-то?

Леонид Костюков : За и для, потому что для и за в данном случае — одно и то же. Условно говоря, человек либо идет на рынок и берет кусок мяса, приносит домой и готовит, либо идет в магазин, берет готовую котлету и только обжаривает. Эту котлету делали за него или для него? И за, и для, да, в каком-то смысле. Fine.

Вопрос с точки зрения формата. Как ты думаешь, есть ли какие-то возможности у литературы двигаться дальше, своего рода экстенсивные, — с точки зрения нахождения новых форматов? Может быть, как то связанных со сценарной деятельностью, может быть, связанных с блоговой деятельностью в Интернете, может быть, построение гипертекста — сетевой формы с огромным количеством гиперссылок. Что-то подействует на литературу — или все будет по старинке: стихотворение, повесть, рассказ, роман, а остальное — от лукавого?

Анна Кузнецова: Я думаю, их, как сказочных сюжетов, этих форм, — 36 или 45. Может появиться новая, но раз в тысячелетие, а так — одни будут забываться, другие вспоминаться — они уже были, но будут обновляться.

Леонид Костюков : Я даже фиксирую не формы, а форматы.

Анна Кузнецова: Чем формат отличается от формы? То есть формат — это вроде бы форма, но не совсем?

Леонид Костюков : Я скажу так: условно говоря, мне кажется, что рассказ, повесть и роман — это форма.

Анна Кузнецова: Это форма, а блог — это формат?

Леонид Костюков : Нет, даже не блог, а, скажем так, киноповесть. Это немного новый формат. Есть два понятия в кино, которые синонимичны.

Анна Кузнецова: Формат — это поправка к форме.

Леонид Костюков : Да, формат — это поправка к форме, вызванная внешними обстоятельствами, то есть, условно говоря, есть понятие литературного сценария, оно относится к киноделу, кинопроцессу, литературный сценарий — это тот текст, который мы приносим на киностудию «Мосфильм», а с другой стороны...

Анна Кузнецова: А они его расписывают кадрами...

Леонид Костюков : Да, это уже режиссерский сценарий, который идет на площадку для съемки. А с другой стороны, есть понятие киноповесть — это то, что мы понести в «Новый мир», в «Знамя» и так далее, чтоб там издать. На самом деле литературный сценарий и киноповесть — это одно и то же, это синонимы, это одно и то же с двух сторон, как Константинополь и Стамбул.

Анна Кузнецова: Я читала киноповести Шукшина и не понимала, чем они от повестей отличаются...

Леонид Костюков : Я могу сказать, чем они отличаются. Там глаголы только в настоящем времени, там очень мало описания — в основном действие и диалоги.

Анна Кузнецова: И повести такие есть.

Леонид Костюков : Можно представить себе такие повести, но это и есть киноповесть, то есть это некоторый формат, который выработал кинематограф.

Анна Кузнецова: Ты верно сказал, что это воздействие извне. А в блогосфере — что воздействие извне? То, что это компьютер?

Леонид Костюков : Я бы сказал о воздействии извне блогосферы на литературу, так будет правильнее сказать.

Анна Кузнецова: Которое позволяет писать безразмерные тексты, позволяет тексту не кончаться.

Леонид Костюков : Которое позволяет тексту не кончаться — или напротив того. Володя Березин выдумал новый формат «текст с экрана», который ты видишь на экране весь, чтобы не вертеть мышкой, не работать.

Анна Кузнецова: В смысле форматов может быть какая угодно масса воздействия извне. Появляются новые технологии, они действуют извне — и литература получает разные оформления. Это тоже из разряда дизайна, при чем тут литература?

Леонид Костюков : Есть эпистолярный жанр, роман в письмах.

Анна Кузнецова: Ты хочешь спросить, не меняется ли содержание от того, что появляются новые форматы?

Леонид Костюков : Есть посты в ЖЖ.

Анна Кузнецова: Существенно ли это для самой литературы? Новый формат — что он нового дает в содержании? Ты это хотел спросить?

Леонид Костюков : Что дает нового роман? Роман дает очень много нового.

Анна Кузнецова: Так он стал новым в античной Греции.

Леонид Костюков : Роман? Там были романы?

Анна Кузнецова: «Херей и Каллироя», «Дафнис и Хлоя», роман появился именно тогда, все эти сюжеты: любовь, девушка...

Леонид Костюков : Я имею в виду то, что появилось в Новое время, — Бальзак и все такое.

Анна Кузнецова: Тем не менее, жанр романа — это старый жанр, он обновился.

Леонид Костюков : Понятное дело, это известная штука, что система Коперника тоже была в Древней Греции, но, так сказать, факультативно.

Анна Кузнецова: Роман появился в эллинистическое время. Это была высочайшая культура, развитая литература, и появился он как низовой жанр.

Леонид Костюков : Тогда я не могу сказать, что он сильно подействовал. Я могу сказать, что сильно подействовал 200—300 лет назад

Анна Кузнецова: Как он подействовал, мы не можем оценить.

Леонид Костюков : Я и не берусь судить, мало ли что было в античности.

Анна Кузнецова: То есть тебя интересует новая история — как в ней появился роман и как он воздействовал... Вопрос: новый ли это жанр или все крутится барабаном? То, с чего я начала, — что их условно 36 или 45, они забываются, обновляются…

Леонид Костюков : Наверно, и блоги были в Древней Греции — очень может быть.

Анна Кузнецова: Новая технология привнесла блогосферу — давай говорить о ней, а что еще возникло за последнее тысячелетие? Только не роман…

Леонид Костюков : То есть новые форматы могут возникнуть.

Анна Кузнецова: Новые форматы — да

Леонид Костюков : Насколько они важны?

Анна Кузнецова: Важны, но не для сути литературы. Чем лучшие тексты блогосферы отличаются от розановских? У него Интернета не было. Он писал в газете все время бесконечный свой текст

Леонид Костюков : Я думаю, что практически ничем, то есть они отличаться могут мгновенными комментариями и ответами на эти комментарии.

Анна Кузнецова: Разве что так, но нужны ли литературе эти мгновенные комментарии? Они что, ее формируют для дальнейшего высказывания, влияют как-то?

Леонид Костюков : Они могут мотивировать на следующую порцию, причем очень быстро. Условно говоря, я вешаю некоторый пост, на него будет 50 комментариев.

Анна Кузнецова: Розанова кто мотивировал на следующую порцию? Он каждый день писал в газете.

Леонид Костюков : Я думаю, что никто.

Анна Кузнецова: Писатель в этом не нуждается, если ему есть что сказать.

Леонид Костюков : А если бы мотивировали, он бы писал не то? Если бы написал не то, было бы лучше или хуже?

Анна Кузнецова: Влияла бы на него какая-то скорая реакция? Я думаю, что он ее и так получал от тех, кто читал его статьи и был вынужден публиковать, потому что они были провокационными… Газета «Новый путь», в которой он это делал, была совершенно определенного направления, а он писал все что думал, а думал он каждый день разное, поэтому его, как Галковского, легко разобрать на темы, и все высказывания будут противоречивыми, потому что сегодня он просыпался другим, чем вчера.

Леонид Костюков : То есть все-таки у нас с тобой — потому что мне очень близко то, что ты сейчас рассказываешь, — у нас с тобой выходит концепция Флинстоунов. Есть такой мультфильм «Флинстоуны» — это такая абсолютно американская по духу семья, но в каменном веке. У них есть каменные автомобили, у них есть пылесос из мамонта, то есть люди во все времена — те же самые, и как бы был уже Интернет до Интернета, был компьютер до компьютера.

Анна Кузнецова: Да. Кстати, эти посты, которые, ты говорил, мгновенно получаешь, — они совершенно разные, и полно идиотских. Мне это абсолютно не нужно, то есть очень много времени занимает — читать идиотов, которые отреагировали.

Леонид Костюков : Больше на эту тему не говорим, потому что говорят два человека, у которых нет ЖЖ, о ЖЖ.

Анна Кузнецова: А те, чье мнение мне интересно, — я их знаю. Ты приедешь ко мне в редакцию или я к тебе, мы с тобой поговорим. То есть мне не нужны эти отклики Бог знает кого, хотя, с другой стороны, интересно, если появляются какие-то умные люди, которые существуют на огромном пространстве и ко мне в редакцию не придут поговорить... Тем не менее, жизнь одна, в сутках 24 часа, все успеть невозможно, делаем, что можем, — в общем, от ЖЖ, от этой возможности, я отказалась — нет на это времени.

Леонид Костюков : Вопрос очень неформальный, эмоциональный, ощущенческий. Есть ли у тебя чувство усталости, инерции? Усталости не чисто физической, а усталости системной — просто у многих людей сейчас есть чувство системной усталости, что, условно говоря, мы последние лет 7—8—15 занимаемся этим, этим, этим — и некоторое разочарование. Мы ждали, сами не знали чего, а это вроде как не настало. Есть ли это чувство, потому что по некоторым кусочкам нашей беседы выходило так, что оно есть, а по некоторым — что есть абсолютно противоположный результат…

Анна Кузнецова: Я тебе сейчас объясню, почему так выходило. Я не отождествляю себя ни с каким «мы». То есть, придя в эту критическую среду, которую я описала, эту системную усталость я почувствовала сразу же и долго выясняла с ней отношения. В результате ты меня не встретишь ни на какой критической тусовке, ни на какой презентации, ни на какой премии — нигде ты меня не найдешь, кроме наших знаменских мероприятияй, где я обязана быть. Лично у меня этой системной усталости нет, потому что я не системна. Лично я живу весело и интересно, читаю кучу книг, про которые эта система вообще не считает, что их надо читать, — потому что мне интересно. Есть какой-то живой источник твоего интереса к этому — если он есть, ты живешь до конца, а если ты устал, если ты функционируешь , если ты потерял его и превратился в функционера, то усталость будет. Я не потеряла, не превратилась, я просто живу, как мне интересно. Как только у меня ичезнет возможность что-то дальше говорить, что я могу говорить, — перестанут меня печатать в журналах, или закроется журнал «Знамя», в котором я работаю, или я уйду в совершенно другие дела, я ведь кучей разных вещей еще занимаюсь, — я просто забуду, что я здесь была. Но я буду читать книги, как читаю сейчас, и для меня ничего не изменится. Меня в этой системе как бы и нет, я в ней случайно. То, что я занимаю свое место в «Знамени» и меня многие считают за большого начальника, — чистая случайность. Люди, которые приходят ко мне — принести книжку, задать вопрос — уходят удивленные: они приходили к чиновнице, а тут не то… То есть это случайность, что я попала на это место, что я на нем живу, — я могла бы в этой сфере по-другому выступить. Я могла быть поэтом, я могла быть прозаиком, но получилось так, как получилось, — я не жалею, читать я очень люблю, я с детства читаю очень много.

Леонид Костюков : Давай скажем все-таки несколько добрых слов именно про «Знамя», потому что, условно сказать, ты — это ты, да? Елена Владимировна Хомутова, пока там была, — она была очень не похожа на какого-то функционера отдела прозы. Ольга Юрьевна — очень не похожа на стандартного завотделом поэзии, функционера редакционного отдела. Можно сказать, что на серьезных постах стоят не системные, а очень личные люди, с уходом Лены Хомутовой это стало немного поглуше…

Анна Кузнецова: Спасибо Сергею Ивановичу — он набирает несистемных людей, правда, Ольга Юрьевна ему досталась по наследству, но Елену Владимировну Хомутову на работу принял он, меня на работу принял он, Сашу Агеева, который был до меня, на работу принял он...

Леонид Костюков : Тоже несистемный человек.

Анна Кузнецова: Да, Чупринин набирал несистемных людей, он сам несистемный человек, хотя умеет вписываться в систему. Он расшатывает формат, насколько это возможно, хотя и старается мыслить системно. Но он очень боится закостенения — на каждой летучке об этом говорим: а не закостенели ли, а не поискать ли нам чего-нибудь — он об этом очень заботится как главный редактор. Он старается, чтобы не было прихода к какому-то устоявшемуся формату, и мы не застыли, идет поиск нового, неформатного, на поиск неформатной прозы кинуто все — другое дело, насколько это получается.

Леонид Костюков : Этот ваш «Карт-бланш» — меня его итоги далеко не всегда устраивают, но сам жест, мне кажется, очень классный.

Анна Кузнецова: Естественно. Во-первых, «Карт-бланш», во-вторых, есть еще рубрика «Неформат» — другое дело, что все это не до конца получается как результат. Андрей Немзер у себя в колонке начинает спрашивать: «Чем ваш неформат отличается от вашего формата?». Но как работа журнала, как попытка дать возможность чему-то выскочить сюда, какому-то шарику в эту лунку запасть… Другое дело, что этого, может быть, не случилось, но по крайней мере как работа журнала, подготовка поля для открытий — это хорошо. И в журнале работать очень интересно, в нем сейчас — 5 разных критиков, каждый со своим лицом, главный редактор — критик, зам. главного редактора Наталья Иванова — критик, Карен Степанян — критик, я — критик и еще Женя Вежлян теперь. Было четверо, теперь пятеро. Very interesting. Каждая летучка — это тот самый диалог о вкусах, о критериях, о форматах, привнесенных извне, о грантах, о том, что кому мы должны и как это обойти, чтобы журнал оставался журналом. Можем ли мы еще существовать — все время стоит вопрос. Можем ли мы существовать в ситуации, когда должны отчитываться перед бюрократией? И то, что по нам незаметно, в какой системе мы выживаем, — это потрясающе, мы умудряемся оставаться живыми — это здорово, то есть пока мы можем существовать, слава Богу. Мне этот журнал очень нравится не столько по результатам, сколько по попыткам, по работе формата.

Леонид Костюков : По вектору, можно даже так сказать

Анна Кузнецова: По вектору, да, по тому, как он дает шанс, пытается дать шанс чему-то живому.

Леонид Костюков : «Знамя» и «Новый мир».

Анна Кузнецова: В «Новом мире» я не работаю, не знаю, как там.

Леонид Костюков : Маша Галина работает.

Анна Кузнецова: Я людей там всех знаю, но я не знаю, как устроен сам журнал, как он работает. А результат… Машу я с тех пор почти не видела, она очень занята. С тех пор, как она там работает, я с ней виделась, дай Бог, один раз. По результатам мне не нравится и у них. Опять же, результат не всегда показывает ситуацию.

Леонид Костюков : Важны попытки.

Анна Кузнецова: Да, важны попытки, а что они делают в смысле попыток — я не знаю.

Леонид Костюков : На эту тему вспоминается один из афоризмов нашего друга Виталия Пуханова, когда у нас в премии «Дебют» была такая странная номинация «Литература духовного поиска».

Анна Кузнецова: Да, помню.

Леонид Костюков : Виталий хорошо сказал: «Учтите, духовный поиск не предполагает находок».

Анна Кузнецова: Так что о работе «Нового мира» и других коллег я по результатам судить не хочу — может, они там тоже все очень стараются.

Леонид Костюков : То есть тоже по поиску.

Анна Кузнецова: Это надо быть внутри.

Леонид Костюков : Скажи-ка, Аня, если что-то такое, что ты очень хотела сказать миру, а я тебя не спросил?

Анна Кузнецова: Да нет...

Леонид Костюков : Тогда спасибо.

Еще Нейтральная Территория Позиция 201:

• Поэт Инга Кузнецова: в стихотворении конечная точка движения никогда заранее не известна

• Ты самая любимая... Рустам Рахматуллин.
• Русская поэзия второй половины ХХ века: фокусировка взгляда. Иван Ахметьев.
• 500 поэтов и миф о московской тусовке. Данила Давыдов..
• "Есть некая труба, в которую дует Господь Бог, и в этой трубе есть пылинка, которая создает некое звучание". Dmitry Grigoryev.
• "Россия богата на каких-то очень хороших и деятельных людей". Дмитрий Стахов.

• "Иногда ощущаешь себя поэтом, но чаще - самозванцем". Marina Boroditskaya.

• "В каждом Божьем поколении появляются вдруг нормальные люди". Бахыт Кенжеев .

• "Человеческое Я не в состоянии представить свое отсутствие. А.Василевский.

• "Поэт, даже когда и врет как сивый мерин, имеет все шансы стать пророком и провидцем". Ю.Гуголев.

• "Обычно о нефтяной отрасли говорят, как о чем-то примитивном и тянущем Россию назад". Владимир Дребенцов.

• "Предстоят достаточно тяжелые времена в Европе". Alexey Novikov.

• "У меня нет такого ощущения, что литература – мои штаны". Dmitry Vedenyapin.

• Что такое жизнь, спрашивает Костюков у Логвиновой. Здравствуйте, говорит Логвинова

• "Если не было бы Фиделя, Куба бы отдавалась всем подряд". Sergey Markov

• "Люди специально доводят себя до истерики, это в природе поэта". Ната Сучкова.

• "Мы немножко стали бессмертными". Александр Переверзин.

• "В Америке люди живут, чтобы работать, а в Латинской Америке работают, чтобы жить". Алексей Пименов.

• "Свобода является условием подлинного творчества". Михаил Кукин.

• "Если мы граждане той страны, которая совершает преступления, мы несем ответственность за это". Vladimir Gandelsman.

• "Поэзия - это что-то вроде однокомнатной квартиры, пространство на одного". Alexander Belyaev.

• "Мастер знает больше, чем может. А гений может больше, чем знает". Сергей Шабуцкий.

• "Поэзия в Интернете относится собственно к поэзии, как прогноз погоды к погоде". Alexey Alekhin.

• "К пришедшему слову притягивается потом все стихотворение, слово им обрастает". Надежда Делаланд.

• "Меня называют главным концептуалистом советского рока, я не знаю почему". Vasily Shumov.

• "Я не пишу, потому что оно молчит". Михаил Кукин.

• "Читающая публика и поэты говорят на абсолютно разных языках". Maria Galina.

• "Советская литература признавала всегда только один-единственный ствол, одну-единственную верхушку, и это многое калечило". Ирина Ермакова.

• "К поэзии всегда необходима странная химическая добавка, которая сделает поэта любимым". Екатерина Капович.

• "Нет ничего хорошего и нет ничего плохого в принадлежности к той или иной расе". Леонид Яблонский и Юрий Плюснин.

• "Проблема добровольной миграции сейчас более актуальна, чем в прежние времена". Иван Кривушин.

• "Мы уже очень давно живем в очень открытой экономике". Andrey Yakovlev.

• "Я не могу сказать о себе, что я тянулась за Пушкиным" . Екатерина Соколова.

• "Это общество должно просто рухнуть, чтобы Бетховен стал опять Бетховеном". Vladimir Martynov.

• "Что такое критика, как не дело вкуса?". Михаил Эдельштейн.

• "Если бы поэт сжег квартиру, это было бы любопытно". Boris Kherson.

• "И на фоне этого «никак» ты начинаешь понимать, где начинается «как»". Dmitry Kuzmin.

• "Культура возникает из желания заполнить пустоту". Константин Кравцов.

• "В 60-е годы, по-моему, была надежда". Dmitry Vedenyapin.

• "Изначально начинают заниматься поэзией мерзавцы". Виталий Пуханов.
• "Поэзия – что-то вроде мешка с таблетками". Maria Stepanova
• «Я не люблю, когда актер свой профессиональный навык переносит в обыденную жизнь». Даниил Спиваковский
• "О своем влиянии на умы я никогда не думал". Leo Rubinstein
• "Мы живем в мире, который мы вычитали". Timur Kibirov
• "Как-то легко жить, не занимаясь режиссурой". Ираклий Квирикадзе
• "Сказать про поэта, что он поэт на уровне, - это, в общем, оплеуха". Sergey Gandlevsky
• "I am writing myths." Vsevolod Emelin
• Ukrainian poets in Moscow. Vladimir Kostelman and Roman Chigir
• Here Dmitry Ozersky reads poetry and dances an apple