Venichka Erofeev

Peter Vile: What is the poem "Moscow - Petushki"? Is Russia the most reading or the most drinking? What is the difference between the author of Venedikt Erofeev from the hero of Venedikt Erofeev? The next program from the cycle "Heroes of the Time" takes part: culturologist Marietta Chudakova, Saratov director Anton Kuznetsov, Chelyabinsk director Yuri Bobkov, son of the writer Venedikt Erofeev Jr.

He is known to everyone and everyone in his diminutive name - Venichka. This alone says a lot. Venedikt Erofeev’s book “Moscow-Petushka”, like no other work of Russian prose of recent decades, has become recognized by classics and favorite reading. The rowing of the highest class - the Erofeev composition continues to surprise. "Moscow -Petushki" - the book is different . Says the chief director of the Saratov Drama Theater Anton Kuznetsov, who staged Erofeev’s prose for the Berendei performance.

Anton Kuznetsov: I read the book for the first time for the first time, and I had a very fun perception. I was younger, and I was cool. But the further I read, the more sad: Erofeev in dialogue with Pushkin, Chekhov and Dostoevsky. The whole topic there, starting from the issues of honesty and honor in Russia. Because a person who drinks in Russia is a person who does not steal. Many motives, it seems to me, are returning. A lot of people drink, especially today. When the value of the human person in the life of society disappears, then drunkenness begins. I'm not talking about the fact that an intelligent person in Russia is a drinking person. A person who can be trusted is a person with whom you can drink. This is: "Do you know him? - I did not drink with him." This says a lot. At least in our country, although Erofeev is more and more tragic.

Peter Vail: The chief director of the Chelyabinsk mannequin theater, Yuri Bobkov, author of the play "Run, Broy, Run, recalls his first impression.

Yuri Bobkov: He is an epic exaggerated character, but these were us, those people who with a bottle of wine and under the guitar explained something to each other about life. At that moment I was already starting to look closely at what the theater was, and the broom was the same. What he drinks is simultaneously. He composes. Such a theater of the broom. I found my way out in the theater. And who was not lucky in these kitchens.

Peter Vail: The son of the writer Venedikt Erofeev Jr. first read the book under the gaze of his father.

Venedikt Erofeev Jr.: This is after serving in the army, in the 86th year, I was 20 years old. The first time thoughtfully I read on the balcony of Venedikt Vasilievich. From time to time he showed up in the doorway and said: "Well, are you, you are not laughing?" I said: "I laugh to myself." He later gave me a Parisian Imka-Pressan copy with him. Then I learned the book by heart.

Peter Vile: He asked you what you like, what is wrong?

Venedikt Erofeev Jr.: Of course. He was especially interested in where I laugh and where I am thinking. He himself said that he writes so that we would get along with a couple of pages, and then think and smoke a little. He did not like my reaction to the first chapters. I still did not know these states of deep hangover, and these first chapters - a hangover, entrance and all his searches - were incomprehensible to me. He said: "Well, nothing, fool, will grow up and understand." Naturally, the understanding of the "petrings" comes to the end over the years. Although I still open something new in the "cockerels". Then it was read much easier. Then a shadow of prohibition was looking for. I wanted to laugh more than to think.

Peter Vail: An adult by the time of her first reading "Petushkov" Marietta Chudakova thought immediately.

Marietta Chudakova: He was the first to break the myth of some reading Russia and showed Russia a drinking one.

Peter Vile: But also reading. He has it at the same time.

Marietta Chudakova: He showed that he reads and drinks part, and only drinks part.

Peter Vail: I have at home a 1930 bond of some kind of draw "Book instead of vodka." A completely vicious statement of the question. Just the book, along with vodka, has always been. Isn't it?

Marietta Chudakova: Of course. But do you and I do not know those who say: "I do not drink, I work tomorrow." Personally, I knew such a very close and I know. As Nekrasov wrote: "We have a drinking non -native family for a family." Now quite different, everything is much worse. Only yesterday I spoke with a German colleague who said what a psychological stress was for her dinner in a respectable family with these toasts. 10-15 times the owner of all forced to pronounce toasts. This is our special or hypocrisy, or literature of our life. Well, you drink so. No, he will still show that he does not drink like that!

Peter Vail: The literature of Russian drunkenness and gave rise to a deep immersion in the culture of the Erofeevsky book.

Yuri Bobkov: Not everyone understands prose of Venedikt Erofeev. That is, many people see a surface layer associated with non -normative vocabulary, with homeless people. In its time I was carried away by this poem just at the moment when I saw how verbose it is. When I saw how much philosophy is behind the external attributes of the late Soviet period. There is paradise, and there is hell. And a journey from Moscow to Cockerel is a trip from hell to heaven. He just drove past this paradise.

Peter Vile: For Anton Kuznetsov, modern Russian prose begins with Erofeev.

Anton Kuznetsov: In the suburbs of Paris, there is a Carbeison Theater, led by Mark Lyuguten. He had an idea to make a stage conversation about Eastern Europe. I started, of course, with Erofeev. If we talk about modern Russian prose today, then its founder is Erofeev for me. It seems to me that all today's authors left Erofeev.

Peter Vile: There is a feeling that this thing is very small, it looks simple, but just from those books that the more you read, the more you see in them different layers. What tradition is she from?

Marietta Chudakova: We can say that he simply created something new. Although I feel the connection with Dostoevsky, and with Gogol, and with Zoshchenko, but, of course, this is a breakthrough beyond the limits of visible traditions. Although it is crowded with reminiscences. In the commentary of Yuri Iosifovich Levin there is such a discovery. "Praise Breeze on the Kama River", "Flass Rawl beads." He shows that this is a quote from Pasternak’s poem: "Under the Perm on Breeze, a fast biser / laming rowan went to Kama." There are a lot of high poetry there, as well as philosophy. In general, this is an attempt to go beyond the Russian tradition into the world. Just his predecessors stomped on the site of the Russian tradition of the XIX century. This happened in Soviet times - such an emphasized orientation for the XIX century. Erofeev’s power is not in tradition, although it is all felt behind his shoulders. But he makes a leap.

Peter Vail: However, there is one figure that primarily arises, and in its other thing Erofeev directly means it - Vasily Rozanov.

Marietta Chudakova: But here, it seems to me, just the smallest. “Moscow-Petushki” in a mysterious way as “dead souls”, which rarely happens, is suddenly born like an aphrodite from foam.

Peter Vile: Why do you compare with the "dead souls"? Because both that and the other is called the poem?

Marietta Chudakova: Because the previous one does not look like anything. Gogol immediately comes to mind.

Peter Vile: Why did Erofeev call the book a poem?

Marietta Chudakova: Because there is a lot of poem. We once said in connection with Babel that in the 20s, several writers, at least Zoshchenko and Babel, brought prose to poetry. And in the XIX century this was not. What is the proximity? In the configuration of the reader to individual phrases. This is a property of poetry. We repeat our favorite lines. With the prose of the XIX century, we did not do that. Venedikt Erofeev adjusted to this. No wonder he is quoted endlessly.

Peter Vail: The poem "Moscow Petushki" and the poem "Dead Souls". Venedikt Erofeev Jr. - about the beloved writers of his father.

Venedikt Erofeev Jr.: Of course, Gogol. He himself admitted: "There would be no Gogol, there would be no me." Then, Maupassant, I especially liked "on the water." Of the modern, he respected Iskander and Vysotsky.

Peter Vail: Yuri Bobkov sees continuity and similarity in the book "Moscow-Petushka".

Yuri Bobkov: First of all, on the "Journey from St. Petersburg to Moscow", on the "Journey" of Stern. If you take a Russian tradition, this is for a start Ivanushka a fool who is not such a fool. Just like Venedikt Vasilievich himself. It seems like a drunkard, a professional alcoholic, and on the other hand, a person who could stand up with a beer kiosk with some comrade and talk to him in the same language, and the next day to speak his language with a professor at Moscow State University.

Anton Kuznetsov: Great Russian history always begins with a hangover. And great Russian characters. But a broom is still a character of no less scale than Oblomov. Even Russian history is always connected with the road, with a long road. The end point of the trip is not even important.

Peter Vile: Hunt and the road - an incentive for creativity?

Venedikt Erofeev Jr.: a hangover is different. There, in the "cockerel", a hangover is very deep, multi -week. This is a special condition. The difference between the hangover of the multi -week is that a completely different state is both physical, and in my soul so dirty that I don’t want to live.

Peter Vile: Have you seen your father in a state of such a hangover?

Venedikt Erofeev: I saw. But I rarely saw him drunk in childhood. He began to get drunk only after several operations, when the body was weakened. He became aggressive, what before they had not yet noticed. What he was famous for in our village, and still rumors that Venkin dad could drink a liter of vodka, everyone stared at him, when he finally felt something, but he was nothing.

Peter Vile: What is the role of alcohol in the book of Erofeev? We’ll make a reservation right away: of course, this is not the most important thing, it's just the first thing that catches your eye, but not the main thing. Nevertheless, if the hero drinks continuously and talks about it, then there is some sense in this. At one time, Andrei Sinyavsky wrote: "It is not with joy and not with grief that the Russian man drinks, but out of the need for wonderful and extraordinary." He says that vodka is the white magic of a Russian man, which he decisively prefers black magic - women. Here is the thesis of Sinyavsky: a Russian man drinks from some poetic motives.

Marietta Chudakova: I think that Venedikt Erofeev committed the second revolution in literature after Zoshchenko. He redistributed that few people succeed, the relationship between society and reality. When I at the Literary Institute discussed with the students the newly released “Moscow-Petushki”, some said that he was not really about the booze, that he could not understand him so primitively, he had such a technique. And others said no. And those and others were right. The fact of the matter is that it is very literary, but about a booze. About a booze in a scale from Kushka to Vladivostok. And it is that this word - booze - cannot be thrown out of our Russian song. Although prior to Venedikt Erofeev, they threw out in a neat manner. He merged the theme and form. His literature, like Zoshchenko, takes a major step into reality, at the same time, without falling out of literature.

Peter Vile: About a step into reality - Venedikt Erofeev Jr..

Venedikt Erofeev Jr.: Drinking in the 60-70s was a greater reason for communication for him, as well as for most intelligentsia. Not like now. Now some extreme alcoholism. I remember how they came with a whole crowd, Vladimir, his friends, with bags, and there was no this drunkenness, rudeness and swine. They laughed all night at something, leaned someone, they arranged some kind of draws. Drinking was kind and open. Now the people drink extremely. In September, I myself reached such an extreme to the clinic, and God forbid my wife’s health, she pulled me out of binge and brought me here under a dropper. I want to boast, for the seventh month not a drop. Erofeev loved to brag about it. So my wife and I are now analyzing his letters, we want to publish letters to his sister and second wife. He writes that when he left for Abramtsevo, he arranged a dry law for himself. He had unions for several months.

Peter Vile: Erofeev Jr. ties like an eldest and drinks like an eldest.

Venedikt Erofeev Jr.: Now there is something to choose from. I could drink red wine, and beer, and cologne.

Peter Vile: And again - a booze is simple, or a booze with a meaning and an idea?

Anton Kuznetsov: This is an amazingly intelligent work. One of the manifestos of the Soviet intelligentsia. Otherwise, this book would be associated with only one time. And she is some kind of root Russian. Therefore, I think, it should be put today. Many processes occurring in the life of society scare me. It is probably easier for us in the province: the pressure of the dollar is different. There is a trend that you have to go to Moscow, live differently. People are seriously mistaken that the quality of life is changing from this. It does not change. We must somehow slip this and not repeat that serious ideological crisis of European society related to the consumer society. Because they already understand that this is horror and emptiness, that people become elements of a system making money. And this is not generally characteristic of a Russian person. Erofeev very clearly understood this.

Peter Vail: How did Erofeev formulate "where is the Russian person more appreciated - on this or on this side of the Pyrenees"? - Parodizing the eternal competition of Russia with the West. Can this West understand such a book?

Yuri Bobkov: It’s hard for me to say, I am inside our mentality. But foreigners always say that Russians are a drinking nation. I saw a video interview with Venedikt Vasilyevich, a terrible period when he already had throat cancer. He turned to the woman who was with him: "Give me a hundred grams to clean the brain." That is, before clouding his brains, vodka first cleared them, aggravated.

Peter Vail: The complex relations of a Russian person with vodka cast doubt on the attempt of foreigners to make the film "Moscow-Petushka".

Venedikt Erofeev Jr.: the Germans are now making such attempts. I can't believe something. There were attempts in Russia, and George Burkov was already assigned to the main role. But something did not work out with them. It was in the early 90s, then Burkov died.

Peter Vile: It is strange that there is still no film in Erofeev.

Venedikt Erofeev Jr.: It is strange, because even the dance was put on the "cockerels", there was even a note in the newspaper, it was called "poor broom."

Peter Vail: In your opinion, non-Russian, non-Russian person is able to figure out this book?

Venedikt Erofeev Jr.: No, of course. We must live here, at least here to be born.

Peter Vile: Anton Kuznetsov has an assumption why there is still no movie.

Anton Kuznetsov: It is very difficult to find one face to this hero. One performer for this role. Everyone can associate himself with a broom. Maybe that's why, maybe because the cinema is very related to finances. What financial interest can be obtained from "Moscow-Petushka", I do not really understand. The people will drink together after the film, but this is not "the irony of fate." This is a terrible story. The poem is called, but it is a tragedy, or tragicomedy. Not today's, not fashionable genre.

Peter Vail: The genre of the book "Moscow-Petushka" is complex, incomprehensible, a mixture of layers and styles, high and low.

Marietta Chudakova: with a revelation, high poetry, because it is poetry that gives rise to a sense of liberation, these lines sounded for me: “My stupid fellow countryman Soloukhin calls you into the forest, pick up salts. Yes, spit him in his salty redders. Let's better take care of the hiccup. Is there really nothing in the world that I could not, I understand that there is still a psychiatry in the world, non -Great and Kibalchich, all this. Not to mention what amazing interweaving is a word: all these other people's voices that he willingly attracts here. This is "not ours", which is now especially sounding. We now have everything "not ours." He seemed to be foreseen.

At the same time, Erofeev breaks into a reality, where he drinks 40 percent of the country in the country, and the rest is not in the country. These words sound absolutely adequately - "talk about hiccups." It causes laughter cannot be said, but something like a cramp - when I see how on the screen in our talk shows people discuss what America is doing wrong. I want to shout to them, right from the kitchen where I watch the TV: "Yes, throw it, talk about the hiccup." We’ll drive around Russia. Let's set the task: to drive around the villages and villages and find a straw man after three in the afternoon. And then we’ll talk to him with the stranger about America, whether she lives right. Venedikt felt all this and saw. It was he who entered the very thick of Russian life, without leaving the literature, but remaining in it with both legs and giving rise to a new prose. This is his luck.

Peter Vail: A booze occupies such an important and voluminous place in the Erofeev book, that this requires an explanation.

Yuri Bobkov: This is a immersed person, on the one hand, in what the folk element is called, folk humor, and on the other hand, in world culture, and this combination of culture and landscape, the bottom, it is wonderful. Drinking is not the center here. This is not about this, and this is not about that. I agree that there is an element of romanticization that romanticization should not be worth it. Something in it shifts slightly when he drinks another bottle. But he, first of all, is a philosopher. Он отступил от той действительности, которая была ему ненавистна. Ты сегодня выкапываешь яму и знаешь, что завтра ее нужно будет закапывать. Образ социальной бессмысленности, когда он какие-то кабели прокладывал и изобрел гениальную идею: поскольку завтра все равно закапывать, так давайте и выкапывать не будем. Должемся следующего приказа. А пока попьем вина.

Петр Вайль: "На кабельных работах в Шереметьево" значится под текстом книги "Москва-Петушки". Тут очень много, если не все, из личного опыта. Автобиографичен и центральный образ.

Венедикт Ерофеев-младший: Почти автобиографичен. Совпадений много, и они вплоть до конца были. Ерофеев не менялся до смерти. Юмор не покидал его до последних дней. Он рассказывал и любил слушать смешные истории. Наталья Шмелькова была одной из самых последних его рассмешников. Собирал он все самое интересное. Это по записным книжкам можно узнать. Меня просил, когда я приезжал, загнуть что-нибудь такое.

Петр Вайль: В итоге - очень привлекательный образ героя-автора.

Юрий Бобков: Для меня это обаятельная и замечательная личность, которую я напрямую ассоциирую с автором. Конечно, проблема - то, что он пьет. Но можно пить и быть бомжом, а можно пить и писать великие произведения.

Петр Вайль: По Синявскому, народ пьет потому, что он поэт. А у Ерофеева народ пьет, потому что он философ.

Мариэтта Чудакова: Когда-то я прочла у одного немецкого психиатр: "Чем обаятельнее алкоголик, тем хуже прогноз". Венедикт Ерофеев, я считаю, это тип русского человека, который повторяется. Один мой друг,= был похож на него даже физиономически, во всех повадках. Он внушал любовь своим обаянием любому, кто с ним общался. Погиб в 36 лет - сосуды были забиты бляшками, как у 80-летнего. Вот это наша страна.

Петр Вайль: В какой-то степени эта книга - высочайшее оправдание такого образа жизнь. Потому что если такой образ жизни порождает такой способ мышления, и такие художественные высоты, то он уже оправдан.

Мариэтта Чудакова: Это значит, что мы с вами, как истинно российские люди, остаемся по-прежнему в уверенности, что литература чему-то учит и должна учить. Одно из двух: или мы считаем, что литература - это литература, тогда не можем говорить, что она оправдывает или обвиняет. Здесь что-то другое.

Петр Вайль: Но попробуйте оторвать героя Веничку от автора Венички.

Мариэтта Чудакова: Игра между автором и героем всегда неизбежно затягивает читателя. Венедикт Ерофеев нам оставляет загадку: полностью он сливается или не полностью. Он показывает чудовищное явление. И эту чудовищность ничем нельзя погасить - никаким обаянием.

Петр Вайль: Как это часто случается в искусстве, сильный художественный образ оказывает влияние на реальную жизнь. Саратовский спектакль Антона Кузнецова шел очень успешно, пока скоропостижно не скончался исполнитель главной роли.

Антон Кузнецов: Смерть артиста многое изменила, потому что спектакль был игран людьми очень близкого к Ерофееву поколения. Артист, который скончался - Женя Виноградов. Его смерть была тоже сильно связана с алкоголем, он был человек сильно пьющий. В хорошем театре сыгранные роли влияют на жизнь человека. Он пришел в нетрезвом виде на спектакль, и нам пришлось его отменить. И потом спектакль сыграли еще раз, и это был последний. Потом Женя погиб.

Петр Вайль: Если выдающееся произведение, его автор и герой бросают такой сильный отблеск на всех окружающих, то понятно, под каким влиянием находятся близкие, к тому же ставшие персонажами. Вопрос Ерофееву-младшему: младенец, умеющий произносить букву "Ю", - это вы?

Венедикт Ерофеев-младший: Я. Моя матушка умерла три года назад. Она преподавала в сельской караваевской школе. Преподавала русский, литературу и немецкий. Во времена андроповского ужесточения трудовой дисциплины в 83-м году была изгнана из школы, хотя проработала там 19 лет. Изгнана за появление на каком-то утреннике немножко нетрезвой. Пошла работать в совхоз, елят выращивала. Сначала учила деревенских раздолбаев, а потом стала выращивать телят.

Петр Вайль: Отношения Венички с той, к которой он ехал в Петушки, в жизни были тоже сложны.

Венедикт Ерофеев-младший: Переписывались. Письма были очень редки. Она пригласила его на мои проводы в армию - это был один из его последних приездов в деревню. Как я ее ни уговаривал приехать на похороны, она не выбралась. У них были взаимные обиды. Я сейчас живу в Москве, женился на москвичке, как в свое время, в 75-м году - Венедикт Васильевич. Жена мне родила прекрасную двойню - мальчика и девочку. Раз уж природа отоспалась на мне, я рассчитываю на этих ребятишек.

Петр Вайль: Лирика в "Москва-Петушки".

Юрий Бобков: Может быть, это одна из основных тем. Философия философией, а едет-то он к любимой с глазами, как облака. Она и смешная, и нелепая эта любовь, и безнадежная. Он ей говорит: "А давай я тебя куда-нибудь увезу. Одену в виссон и в шелка. И будешь ты что-нибудь обонять". А она ему говорит: "Разве ты сам не понимаешь, почему это невозможно?".

Мариэтта Чудакова: Они же, наши алкоголики, очень любят своих женщин, детей своих - и абсолютно губят. Я год занимаюсь одним подростком, которого родители взяли и сделали сиротой. Мать довела себя до последней стадии чахотки, оставаясь дома. И когда ее положили в больницу, на второй день умерла. Рядом с ней сидела пропойца-подруга. А отец умер через два месяца, 43-летний мужчина - от белой горячки. Они ведь оба любили своего ребенка, но оставили его на произвол судьбы, доведя себя. Это по всей России. Я вообще считаю, что мы все живем с завязанными глазами, заняты бог знает чем. Я могу сегодня повторить вслед за Веничкой: "Нам не до того, нам до икоты". Он прокричал это, только, как деликатный человек, стеснялся кричать без литературного оформления. И мы наслаждаемся его прозой, не понимая, что сквозь прозу прорывается крик тоски и боли о своей России, говоря высокопарно, не ерофеевским слогом.

Петр Вайль: Высокопарность и эклектика у Ерофеева тоже есть. Но приберегается для высоких интеллектуальных предметов.

Антон Кузнецов: Дело не в мере пьянства, а в мере того, что исследуется. С самого начала поэмы понятно, что разговор будет очень серьезный, и что человек на грани жизни и смерти. С ангелами мы разговариваем не каждый день.

Юрий Бобков: Роман перенасыщен великими именами. Там и Гете, там и Шиллер, там и Чехов. There are many things. Там несколько раз упоминались и древнегреческие герои. И вдруг возникло ощущение, что можно это сделать в стиле древнегреческой трагедии. При всем том, что говорится о советской бомжовой действительности, там смешан стиль древнегреческой трагедии и стиль средневековых мистерий. Где обязательно должен быть персонифицирован дьявол, и он у нас есть, персонифицированы ангелы, у нас появляются две официантки, но на древнегреческих котурнах. Каждый персонаж немножечко из нашей действительности, а немножечко, или даже очень сильно, вечный персонаж. Потому что этот роман о вечности, о Рае и Аде.

Мариэтта Чудакова: Он, можно сказать, ткнул страну в ее собственную икоту. Но страна надменно отвернулась и погрузилась в те годы, когда он это писал, именно в икоту, обставленную всеобщим литературным молчанием на эту тему. Такая косвенность печатного разговора: о чем угодно, кроме главного. Невозможность говорить о разных страшных вещах, которые происходили в то брежневское время, куда сейчас 40 процентов готовы вернуться, по опросам.

Петр Вайль: С одной стороны, Ерофеев не породил школы, ничего в этом роде не было создано, с другой стороны, интонация ерофеевская слышна у самых разных писателей.

Мариэтта Чудакова: Практически он сменил привычную интонацию. Он вернул в русскую литературу разговор о крупных вопросах бытия, который был вытеснен с начала 20-х годов. Вытеснен, в первую очередь, нашими до сих пор любимыми Ильфом и Петровым. Толстого и Достоевского они заменили своим разговором, который мгновенно стал способом выражения у людей. Венедикт Ерофеев показал, что нам, господа, просто так к высокому разговору не вернуться. Мы слишком загадили это поле. Вернуться можно только через несколько шлюзов, которые он выстроил. Недаром у него высокая нота вдруг сменяется вот этой икотой. Он все время нам дает понять: не думайте, что я это не всерьез, я всерьез.

Однако мы не вправе говорить об этом так, как говорили герои Толстого и Достоевского. Мы себя запакостили и говорить так не вправе. Если я правильно угадала, то вы имеете в виду, что ерофеевская интонация слышна не только в литературе, но и в жизни. Как серьезный разговор в свое время отодвигали юмором и хохмачеством, так он возвращает в него слова философов, возвращает Библию в широком смысле. Но показывает, что всякий раз за этим высовывается лицо то юродивого, то откровенного шута, то горького пьяницы. И все это перемешано. Его проза своим сложнейшим построением не заглушает голос высоких вопросов, а наоборот, их высвобождает.

Петр Вайль: О встречах с отцом, к которому он приезжал в Москву, Венедикт Ерофеев-младший.

Венедикт Ерофеев-младший: Мы сначала становились в два магазина в очередь. Он в один за водкой, а я в другой за красным вином. Потом попивали и беседовали. Он меня экзаменовать очень любил - по географии, по истории, по литературе. Вот Колумбия, а ты мне давай соседние государства c их столицами. Рассказывал, где его печатать стали, кто куда приглашает, кому дает интервью. Последние четыре года у него были очень насыщенные: журналисты, операторы и режиссеры одолели. Но он любил это все. Правда, уставал. В одном интервью его спросили: "Как вам эти цветы запоздалые цветы?" Он ответил, что дело даже не в их запоздалости, а в их запоздалой суетливости.

Петр Вайль: Ерофеев - культовая фигура. Ерофеевские годовщины уже давно превратились в культовые праздники, особенно когда устраиваются алкогольные поездки по маршруту "Москва-Петушки".

Венедикт Ерофеев-младший: День смерти 11 мая отмечается до сих пор. Я езжу на этих пьяных электричках. К своему стыду, правда. Ерофеев бы был против. Но ведь почитают, вспоминают, это важно. "Пьяные электрички" - они так в Петушках и называются.

Петр Вайль: У Миусской площади в Москве поставлен памятник Веничке.

Венедикт Ерофеев-младший: Я водил недавно сына Женю, сказал ему, что в Москве есть памятник дедушке. Он подошел, потрогал и очень испугался: "Папа, почему дедушка холодный?". Памятник ничего, можно было бы, конечно, и лучше, но пусть стоит.

Петр Вайль: При этом ясно, что главный памятник Венедикту Ерофееву - литературный образ Венедикта Ерофеева. Продолжаем беседу с Мариэттой Чудаковой. Если опять вернуться к теме слиянности или разрыва между автором и героем, то Ерофееве напечатано большое количество мемуаров, и понятно, что он пишет все-таки о себе.

Мариэтта Чудакова: Я с ним провела примерно два часа. Два часа слушала его. У меня в жизни не было такого другого случая, когда каждое слово потрясало своей адекватностью: в этих словах не было ни тени неточности, фальши. Я, похвалюсь, видала людей не последнего разбора в своей жизни, но никогда не видела ничего подобного. А, как говорится, с ним не пила, об этом сказать ничего не могу. Но он меня своей личностью потряс.

Петр Вайль: Выдающийся писатель тем и выдается, что создает образ, в данном случае, из себя, который приложим ко многим.

Юрий Бобков: Мне иногда кажется, что все мои друзья и знакомые - все такие Венички. Дело даже не в пьянстве, а желании не зря жизнь прожить. Когда мы собираемся за чаем или за водочкой, бесконечные идут философствования и рассуждения. Другое дело, если смотреть не на себя лично, а на зрителей, сейчас стало гораздо больше возможности самореализоваться, чем в советское время. И многие потенциальные Венички Ерофеевы не добредают до киоска, слава Богу, а самореализуются. С другой стороны, гораздо больше, чем в те времена, стало прагматиков, которые с юных лет уже прикидывают, в какой банк пойдут. Раньше было много кухонь, на которых собирались, проклинали ту действительность, которая вокруг, понимали, что максимальный творческий выход - в этих песенках, которые они на кухне поют, в философствованиях, которые они под водочку ведут. Мне иногда говорят, что, может быть, этот спектакль как тема устаревает. Вот герой "Петушков" говорит, что только в 11 откроются магазины. Сейчас непонятно, сейчас они всю ночь работают. Исторический флер появляется. Другое дело, что общая философия все равно сохранится.

Петр Вайль: Антон Кузнецов находит Веничек даже в чужой действительности и в наше время.

Антон Кузнецов: Французский автор Мишель Уэльбек похож на Веничку. Сам много пьющий, герои его пьющие - не совсем по-европейски и даже не по-хемингуэевски, а по-российски. Тут есть отличие. Сексуальная панацея вообще не свойственна российскому герою, российский герой человек асексуальный. Он может быть человеком влюбленным, но не человеком сексуально озабоченным, чем отличается от европейского алкаша. Европейский алкоголик - сексуально озабоченная особа. Но у Уэльбека очень много похожих мотивов, не сюжетных, а ассоциативных. Веничка-то человек абсолютно асоциальный по сути. Он не может участвовать в социальном процессе. В ситуации сегодняшней он был бы другим, потому что изменения происходят в мировом обществе.

Какая-то мера духовности исчезает из нашей жизни. Надо же уметь еще пить, как Ерофеев, это часть определенной культуры. Напиваться культурно - искусство. Мы же говорим не просто об алкоголе. Это способ выживания человека, его взгляд на мир, определенная борьба. И сейчас такой Веничка не выживет, его убьют. Чем дальше мы будем влезать в рыночные отношения, тем больше будет появляться в обществе маргинальных людей. Потому что российский человек без духовной основы не выживет, и, соответственно, будет искать выход. А исторический выход - пьянство. Трагический путь.

Петр Вайль: Книга Венедикта Ерофеева об этом. То есть о жизни. То есть, сама жизнь.

Мариэтта Чудакова: Смешно пишет умный и знающий человек Юрий Левин. Первый его комментарий к первым словам книги: "Все говорят Кремль, Кремль". Он комментирует: "Рассуждение повествователя, что он никогда не видел Кремля, следует понимать так, как если бы парижанин сказал, что он никогда не видел Нотр Дам. То есть как иронически-игровое. Однако можно тут увидеть и более глубокий смысл - герой сознательно отстраняет себя от официальной советской действительности".

Это довольно смешно, на мой взгляд. Так же смешно, как мнение итальянцев в свое время о романе Домбровского "Хранитель древности". Домбровский мне говорил, что его записали в фантастический реализм, так как в его книге рабочие пьют спирт из-под зародышей - и, совершенно ясно, пишет итальянский критик, что в жизни такого быть не может, поэтому это фантастический реализм. Домбровский говорил: " Пусть скажут спасибо, что я не описал, как они зародышем закусывают". Я абсолютно уверена в существовании людей, бродящих по Москве, которые Кремля никогда не видали, несомтря на то, что живут в Москве годами. Не удалось им до него дойти. Описывается нечто чудовищное - разрушение людей. Но в то же время - история философии и литературы тут же в голове.

Петр Вайль: На этой приподнятой, чуть приподнятой ноте мы закончим очередную передачу из цикла "Герои времени".