Возраст: 40 лет.
Образование: Российская экономическая академия им. Плеханова, специальность «экономист-математик». Учился в ПСТГУ и Коломенской семинарии.
Место служения: Петропавловская церковь в деревне Павловское Домодедовского района.

Про отца Василия Швеца и крещение
____

Я в церкви давно, с девятнадцати лет, и столкнулся с церковным миром так: в старших классах школы мне очень нравилась одна девушка — породистая, яркая. Я же был юношей застенчивым и не мог проявить себя должным образом. И был у меня друг — сегодня он довольно видный священник в Московской области. Мы вместе учились с первого класса. Тогда мой товарищ увлекся историей и готовился к поступлению в РГГУ, на историческое отделение. И с ним случилась довольно типичная вещь: каждый человек, читая об истории России, в огромных объемах сталкивается с православием. И для моего друга это было шоком — его глазам открылась параллельная реальность, которая, хоть и не была официально озвучена и в школьных учебниках практически не упоминалась, оставила в истории страны яркий след. Соответственно у него возникли определенные интересы, и девушка, которая мне нравилась, сказала ему: «Я вижу, ты православием интересуешься, а у меня мама верующая. Хочешь, я тебя с ней познакомлю?» Друг пошел с ней знакомиться, а поскольку мы с ним были не разлей вода, он предложил мне пойти с ним вместе, за компанию — ну и я за ним увязался, чтобы попасть в дом к девушке, которая мне нравилась.

Вскоре у товарища созрело решение креститься. Его будущая крестная решила нас отвезти к своему духовнику, служившему в Псковской области. И мы, мальчишки-первокурсники, практически никогда до этого не выезжавшие из Москвы, поехали в Псковскую область, в загадочные и дикие места. Священник, к которому мы ехали, протоиерей Василий Швец, был совершенно исключительной личностью. Он родился в 1913 году, а умер совсем недавно, не дожив несколько месяцев до своего столетия. Его семья пережила раскулачивание, он работал в цирке гимнастом, плавал на корабле, потом прошел Финскую кампанию и Великую Отечественную войну, служил в наших войсках в Германии и сан принял только в пятьдесят лет. То есть по сути он прожил две огромные жизни. Надо еще понимать, что поехали крестить моего друга мы в 1989 году, когда массовой моды на крещение еще не было и крещение молодого человека было событием штучным, вызывало у всех большое волнение и было обставлено соответствующим образом. Я же смотрел на происходящее немного со стороны, взглядом исследователя.

Он работал в цирке гимнастом, плавал на корабле, прошел Финскую кампанию и Великую Отечественную войну, служил в наших войсках в Германии и сан принял только в пятьдесят лет

По приезде нас поместили в нечеловеческие условия — отец Василий оказался радикалом в самом лучшем смысле этого слова. Мы отстаивали службы по шесть, по восемь часов — мальчишки, которые первый раз в жизни оказались в церкви. При этом внятного графика богослужений не было: приход в глуши, почти на границе с Эстонией, вокруг — полуразрушенные деревни, и отец Василий, служивший уже тридцать лет, мог начать службу в непредсказуемое время. Храм не топлен, ноябрь месяц, не кормят — постоянный пост. В процессе выясняется, что меня тоже крестят, к чему я был, кажется, совершенно не готов. Но меня охватил паралич воли — оказавшись в другом мире, за тысячу километров от Москвы, я не сопротивлялся и полностью отдался происходящему. Поздней ночью в промерзлом храме начали чин крещения. Мой друг был очень серьезен, целеустремлен. Я тоже был серьезен, но по другой причине: для меня большой проблемой оказалась необходимость раздеваться. Я переживал за свое белье: по нему было сразу понятно, что я — из очень бедной семьи. Я был похож на волка из «Ну, погоди!» — в цветастых трусах по колено, и это сильно меня озадачивало.

Про веру
____

Очень скоро отец Василий переехал в Москву, передал приход своему воспитаннику и стал жить у своих духовных чад. Я привязался к нему сразу и неизбежно. В кругу моих друзей, как и в кругу моих родителей, не было личности, по масштабам хоть как-то с ним сопоставимой. Это был настоящий гигант, человек уникального и богатейшего жизненного опыта, настоящий харизматик — насколько это возможно в рамках сегодняшнего православия. Несколько лет мы путешествовали с ним по России — у меня к тому времени появилась машина, и среди прочих молодых людей, которые вращались вокруг него, я исполнял послушание личного водителя. Мне показали Россию негромких церковных людей. Есть вера громкая, публичная, а есть вера людей, которые публичными, просто по формату своей жизни, быть не могут. Есть такой термин — «криптохристиане», он возник в оккупированной турками Малой Азии. Как правило, это греки, тайно исповедовавшие православие, но жившие по законам мусульманского общества. И люди, с которыми я благодаря отцу Василию познакомился, не скрывали свою веру, но никак ее не афишировали, а просто жили тихой и простой жизнью добродетельных христиан. И среди нас сейчас таких людей очень много — верующих людей, которые не заявляют о своей вере, но пытаются по ней жить.

Трудно говорить, какая вера правильная, а какая — показная. У кого из нас есть этот измерительный прибор, которым оценивается вера другого?

Впрочем, трудно говорить, какая вера правильная, а какая — показная. У кого из нас есть этот измерительный прибор, которым оценивается вера другого? Тем более что оценка легко соскакивает в осуждение. Чужая душа — потемки, и не стоит думать, что человек, демонстрирующий атрибуты своей веры, делает это исключительно ради самой демонстрации. Прогнозировать, в какой момент произойдет встреча человека с Богом и что повлияет на эту встречу и происходит ли она на самом деле, — дело неблагодарное.

Про то, как я стал священником
____

Я видел самое начало возрождения православной жизни — нищие, разрушенные монастыри. Видел в Подмосковье храм, в котором раньше был абортарий. Операционная — в алтаре. Там, видимо, очень удобно было аборты делать: кафельный пол, легко замывается кровь. В этом храме была роспись — арка с круглыми плафонами. Плафоны замалевали изображениями младенцев с плакатами: «Дайте нам право решать, хотим мы жить или нет!». И снизу, наподобие скрещенных серпа с молотом, инструменты хирурга-гинеколога.

В начале 90-х годов священники были в дефиците, а любого молодого человека церковная тусовка рано или поздно начинает провоцировать, подталкивать к священству. Об этом думают все мужчины, которые углубляются в пространстве храма чуть дальше подсвечника. В один прекрасный момент мой духовник сказал мне: «Знаешь, из тебя получился бы неплохой священник». К этому вопросу мы возвращались несколько раз, и я отвечал: «Я не готов и не достоин». А в очередной раз подумал: «Хорошо, если я нужен церкви, пойду служить». Я воспринял слова духовника как призыв. Как мобилизацию: человечество в опасности, ему нужно помочь. А опасность такая же, как и всегда, — грех. Так все и случилось. Я уволился со всех работ, прошел положенную комиссию, и митрополит рукоположил меня в священника. Назначили меня в тот же храм, куда я и ходил мирянином, в Подмосковье, где пел на клиросе, где помогал в алтаре. У нас не принято задавать вопрос: «Где ты хочешь служить?». Служишь там, куда пошлют, где ты больше нужен.

Про службу и работу
____

Через полгода после моего рукоположения, в 2000 году, я оказался в совершенно чудовищной ситуации: у меня заболела маленькая дочь, понадобились лекарства. Жена не работала, сидела с ребенком. Да и вообще, не очень принято, чтобы жены священников работали. Последний гонорар, который я получил в миру, к тому времени кончился. А зарплата у меня, молодого священника, тогда была сто долларов и мешок картошки в месяц. В нашей церкви, к сожалению, не очень принято платить нормальные зарплаты, даже если есть деньги. И на семь лет я взял «подработку»: экономистом в девелоперской компании, экспертом кредитного отдела в банке. Потом была еще исследовательская работа по изучению девелоперского рынка в России в академическом институте — я хотел написать диссертацию, но это не сложилось. Надо сказать, что в церковь я уходил, сжигая все мосты, и долго мучился от совмещения мирской работы со служением. У Джека Лондона есть рассказ о мексиканских революционерах: в ячейку приходит человек и говорит, что хочет помогать революции. Ему отвечают: «Ну что ж, мой полы после собраний». И вот этот взрослый, большой и сильный мужчина моет полы и краем уха слышит, что революционерам нужны деньги. На следующий день он приносит крупную сумму. Его спрашивают: «Откуда деньги?! Ты что, богач?!» И выясняется, что он — коммерческий боксер, который решил завязать с грязным спортом ради революции. Но, чтобы помочь революции, он вынужден был вернуться в грязный спорт. Когда я вынужден был работать, я ощущал себя как тот боксер.

На работе я никогда не афишировал, что я священник, но и не скрывал этого. И в церкви так же: не афишировал, но и не скрывал. В церкви у нас не принято работать и подрабатывать. Хотя многие отцы, я знаю, были бы не против. Считается, что священник должен полностью посвятить себя служению. Кроме того, финансово и социально независимый священник — это опасность для административной церковной системы, потенциально он не настолько послушен и подчинен, как священник, полностью зависимый от своего образа жизни… Я тоже хотел полностью посвятить себя церкви. Но ста долларов и мешка картошки совершенно не хватало. А разводить прихожан на деньги — это не мой стиль.

Финансово и социально независимый священник — это опасность для административной церковной системы

Разные коллективы по-разному реагировали на тот факт, что в их среде работает священник. Все-таки священник нашим человеком воспринимается как инопланетянин, былинный персонаж. Он должен быть во всем другим. А когда с тобой за одним столом ведет переговоры сотрудник, но ты знаешь, что он при этом батюшка, — кому-то это рвет мозг. Бывали и неприятные ситуации, и конфликты. Когда я работал в банке — а там люди знали, кто я, — я готовил экспертные заключения для кредитного комитета. И большинство моих заключений были отрицательными, потому что кредитные заявки не проходили по формальным экономическим параметрам и потому что клиенты крайне небрежно их готовили. Это часто вызывало ропот у менеджеров, которые вели этих клиентов, — иногда бывало довольно жарко. А однажды я ксерил какие-то срочные документы на общем ксероксе, подбежала женщина из другого отдела, буквально отодвинула меня бедром и стала ксерить свои бумаги. Я на секунду оторопел от такой наглости. Потом почувствовал, что это своего рода провокация. Еще секунду подумал и принял решение — отодвинул ее точно так же от ксерокса и продолжил ксерить свои бумаги. Она задохнулась от возмущения: «Да как вы можете? Вы же, вы же…» «Я — что?», — спросил я. «Вы — так не должны!» — выпалила она. «А вы?» — парировал я. Сейчас я, кстати, не уверен в том поступке: сейчас бы я, наверное, молча дал ей доксерить.

Я всегда старался качественно работать и по-человечески относился к коллегам. Я как бы давал им понять, что священник — нормальный человек, нормальный в самом лучшем смысле этого слова. И я всегда любил и церковь, и свои проекты, несмотря на то что разрывался между ними. Успехи были тоже. Девелоперская компания, в которой я работал, одной из первых после кризиса 1998 года получила многомиллионный кредит в иностранном банке — в основе заявки лежали мои расчеты. На эти деньги построено офисное здание, признанное лучшим в Москве в 2005 году. С этой же компанией мы издали первый российский сводный каталог коммерческих офисных зданий.

Но четыре года назад мое церковное начальство предложило мне организовать приход и построить храм на новом месте, в поселке, где никогда не было церкви. Я с удовольствием взялся за это дело, и не могу сказать, что жалею. Приход и храм — это настоящее живое дело. Нужное. Совмещать службу с работой, когда ты второй или третий священник на приходе, еще как-то можно. Но быть настоятелем храма, тем более строящегося, и работать — уже совершенно невозможно.

Когда с тобой за одним столом ведет переговоры сотрудник, но ты знаешь, что он при этом батюшка, — кому-то это рвет мозг

Про приход
____

Я не знаю, велик ли мой приход, я никогда его не измерял. Наш храм всегда был полным. Мы начинали служить в строительной бытовке. В нее помещается 13–15 человек, и во время службы последний обязательно вываливался, потому что дверь открывалась наружу, а места было впритык. Потом отлили фундамент, построили подвал для часовни на тридцать шесть квадратных метров — и у нас всегда был полный подвал. Возвели еще один этаж, на шестьдесят квадратных метров, и он тоже — полный. Если достроим галерею вокруг храма, застеклим ее и проведем отопление, то люди будут и там. Не потому, что я такой, — просто храм здесь нужен.

У меня, в точности как у практикующих много лет хирургов, выработался иммунитет на впечатления, но недавно случился один яркий эпизод. У меня есть прихожанка, я знаю ее лет десять. Многодетная мать, взрослая женщина за сорок. Последние четыре года я ее регулярно исповедаю, и исповеди эти для меня мучительны: я слышу бесконечные повторы одних и тех же нерешаемых проблем. И самое страшное — что я ничем ей не могу помочь. И вдруг она приходит ко мне перед Пасхой, и я слышу исповедь абсолютно спокойного и зрелого человека. И развожу руками, поскольку это — настоящее чудо.

Про Pussy Riot, гнев и панк-культуру
____

Портал «Православие и мир», который часто меня публикует, задал мне и другим священникам ряд вопросов. Я ответил, что если бы меня пригласили в СИЗО, то я попросил бы у Pussy Riot прощения за все те дикие проявления агрессии и ненависти, которые прозвучали со стороны членов православного сообщества. Я думаю, что это не столько моя личная точка зрения, сколько учение церкви. Никакая проблема не дает православному человеку права на гнев поскольку гнев — это грех, это одна из семи страстей, разрушительных для человека. Но это как бы разговор «вообще»: спросили — ответил. Я не хочу и не имею права никому советовать, тем более патриарху. Эта ситуация произошла не в моем храме: храм Христа Спасителя — кафедральный собор, там настоятель — патриарх, ему решать. У меня есть мой сельский строящийся храм, в который я вложил всю душу и всего себя. Я несколько лет шел к этому храму, и, наверное, для того, чтобы оценить ситуацию корректно, мне стоило бы представить, что Pussy Riot приходят именно ко мне в храм и танцуют у меня. Хоть это, конечно, и неприятно, именно это меня бы, вероятно, задело не так сильно, как священников старшего поколения: я в молодости слушал Sex Pistols, я знаю, что такое панк-культура, и у меня от нее культурного шока нет. Но это ничего не значит, потому что наверняка у меня в храме может произойти что-то эдакое, что шокирует именно меня и выведет из себя. Вот тогда и посмотрим, как я буду реагировать.

Про церковь и государство
____

Есть две принципиальные концепции, которые всегда сосуществовали в церкви. Они взаимоисключающие: и у той, и у другой есть свои сторонники. Первая концепция состоит в том, что церковь должна сотрудничать с миром в самом широком смысле этого слова, для того чтобы мир христианизировать. Вторая концепция строится на том, что нужно понимать, что церковь и мир — разноприродные вещи: церковь — от Бога, а «мир лежит во зле», и о сотрудничестве с миром надо говорить с осторожностью. Мне кажется, что церковь должна существовать в мире, оставаясь от него свободной. Когда церковь начинает сотрудничать с государством, с общественными институтами, берет на вооружение их идеи, а особенно методы, и ими оперирует, церковь, во-первых, теряет свой онтологический статус, а во-вторых, теряет свою свободу. И плотно завязавшись с миром, в какой-то момент церковь вынуждена поступать не по церковному, а по мирскому закону. Нужно соблюсти очень тонкую грань, поскольку Христос не призывал церковь к изоляционизму, но и растворение в социуме и его обслуживание тоже не предполагалось.

Мне было интересно, остановит ли явное присутствие представителя церкви возможных фальсификаторов

Про фальсификации на выборах
____

Я ходил наблюдателем на парламентские выборы 4 декабря. У меня была мотивация естествоиспытателя. О возможных фальсификациях стали говорить месяца за два до выборов, и я просто пошел изучить ситуацию на месте. Кроме этого, мне было интересно поставить чисто священнический эксперимент и посмотреть, насколько церковь влияет на общество: я был в рясе, и мне было интересно, остановит ли явное присутствие представителя церкви возможных фальсификаторов. До подсчета голосов все было относительно спокойно, ничего особенного не происходило. Но после закрытия участка началось шоу: на столе разложили пачки бюллетеней, рассортированные по партиям. Лежат две на вид одинаковые пачки — «Единая Россия» и КПРФ. Председатель УИК, не оглашая результатов, пишет в расширенной форме протокола: за «Единую Россию» — шестьсот девяносто голосов, за КПРФ — двести двадцать. Я оборачиваюсь, смотрю на стол и по-прежнему вижу две абсолютно одинаковые пачки. Наблюдатели потребовали пересчета, и вот, представьте, идет итоговое заседание УИК, в комиссии — школьные учительницы, и я говорю им: «Девчонки, мы же все понимаем, что произошло, и сейчас совершается ложь. Вот вы учите детей, а сейчас участвуете во лжи, подумайте — чему вы детей научите?» И в первый раз комиссия единогласно проголосовала против пересчета бюллетеней, а во второй раз уже нашлось двое воздержавшихся. Они не могли быть против, потому что, скорее всего, у них бы были большие проблемы, но то, что двое людей отреагировали на слово «ложь» выходом из этой лжи, дает некоторую надежду. Хотя голоса пересчитать председатель УИК не разрешила.

Священники большого города. Отец Дмитрий Свердлов