Плен после победы

Он брал Берлин в 1945-м, а в 1992-м оказался в Гамбурге

Гамбург. 2001 год
— Иногда мне кажется, что мир сошел с ума. Послушайте, мальчик! Мне восемьдесят два года, и я, дошедший до Берлина в сорок пятом, сейчас сижу с вами на лавочке в гамбургском скверике. Прислушайтесь, розовощекая фрау подает мне сосиску с “биром” и, заслышав мой бездарный немецкий, что-то ворчит в адрес расплодившихся эмигрантов в ихнем добром фатерлянде! Это же ненормально, — так он бормотал, сидя со мною в открытом кафе незадолго до 9 Мая. Его немецкий язык походил на лепет первоклассника: “Фрау, битте, айн бир. Данке шейн, фрау...”

Неожиданно он распахнул застиранный тряпичный плащ и продемонстрировал целый иконостас боевых орденов и медалей, причем сделано это было таким же жестом, как двадцать лет назад мелкая фарца предлагала купить из-под полы импортную рубашку... Осторожно, озираясь по сторонам, мой собеседник прошептал: “Я носил их, и буду носить, пока не загнусь, и похоронят меня с этими наградами. Ты понял? И пусть в еврейской общине, через которую я здесь оказался, мне постоянно талдычат, что этими орденами я оскорбляю наших немецких хозяев. Ты вдумайся, ведь они действительно хозяева! Все равно не сниму награды. Правда, вот приходится их прятать под этим тряпьем... Но не сниму!” — и старик молча плакал.

Харьковская область. 1942 год
Тринадцатилетний Пашка Файнштейн вот уже несколько дней сидит в заброшенном домике, где на скрипящей кровати умирает его мать, она, иногда приходя в себя, просит его: “Пашенька, ты бы пошел к немцам, может, они дадут тебе поесть...И мне бы что-нибудь принес...”. После, вновь провалившись в непролазный бред, зовет Пашкину сестренку, шестилетнюю Лизу. Но не знает мама, что Лизу Пашка похоронил два дня назад, забросав маленькое тельце валежником прямо за домом. Она умерла от голода... Последние дни Лиза уже не просила есть, а молчала, уставившись в потолок и прижимая к себе тряпичную куклу. Иногда звала папу... Отца они не видели с того самого дня, как он ушел летом прошлого года в военкомат.

Пашка, понимая, что мать необходимо накормить хоть чем-то, выбрался из дома и направился в соседнюю деревню, так как в том поселке, где они вот уже несколько месяцев обитали, он обшарил каждый уголок — все, что можно, уже было съедено. Вскоре пацаненку повезло, в одном из заброшенных домов Пашка обнаружил несколько засохших картофелин. По пути к своему логову он не удержался и откусил от твердой и безвкусной картофелины, его начало мутить. Когда он добрался до дома и вошел в комнатку, мать была мертва. Он это понял сразу. Пашка уже научился отличать смерть с первого взгляда. Он не смог оттащить тело матери за дом, где похоронил сестру, и пришлось оставить ее на кровати. Пашка молча, съел картофель и, прикрыв двери, ушел.

Гамбург. 2001 год
— Знаешь, ты вот журналист, по всему миру катаешься, — продолжал мой собеседник, — так объясни, за что мне такая боль! После того как у меня на руках умерли сестра и мама, отец погиб в плену в концлагере, а я всю войну прошел, мне приходится ежедневно слышать немецкую речь, ходить по этим улицам, бояться надеть ордена, а девятого мая втихаря от соседей выпивать фронтовую сотку! Конечно, ты можешь упрекнуть меня в том, что я сам двадцать лет назад подал заявление на выезд и переехал на ПМЖ в Германию. Но, а как же можно прожить на те пятьдесят три рубля “старыми”, которые мне платил СССР? Конечно, сейчас я понимаю, что сделал самую большую глупость в своей жизни, уехав в Германию, но поезд ушел и вернуть ничего нельзя — там, дома, уже ничего нет. Квартира осталась каким-то дальним родственникам, паспорт у меня немецкий, все мои друзья уже умерли — они были старше меня. Я ведь воевал с тринадцати лет...

Самое страшное для меня — это необходимость ходить в орднунгсамт. Это что-то вроде нашего собеса, только по-немецки. Придешь туда, выстоишь полдня в очереди с турками, арабами и африканцами, зайдешь в кабинет, а там немец такой молодой и холеный, в очечках с золотой оправой. Прочтет он по буковкам фамилию и спрашивает так брезгливо: “Ну и чего тебе нужно?” И я тут же, сбиваясь с немецкого на русский, объясняю ему, что уже весна и мне пора летнюю одежду покупать. Они, немцы, выдают пенсионерам и безработным по пятьсот евро ежегодно на летние и зимние шмотки.

Последний раз этот самый немец мне выдал чек всего на четыреста и сказал, что для меня это и так много, я, мол, бесперспективен и никакой ценности для великой Германии не представляю. Оно и понятно, у меня в документах ведь и про войну, и про награды все записано. Он-то полистал мои бумажки да в компьютере чего-то пощелкал. И глаз на меня не поднимает. Говорит сквозь зубы. Ну, я, конечно, все взял, раскланялся с ним, там “данке, герр”... А сам бочком-бочком из кабинета. Лишь бы деньги назад не забрали. Стыдно как. А наши молодые, что после институтов в Германию подались, так они с удовольствием немецкие деньги принимают.

Харьковская область и далее везде. 1942—1945 годы
Пашка Файнштейн прошел через линию фронта и прибился к нашей танковой бригаде, голодный, оборванный и обозленный. Так он и остался сыном полка. Был дважды ранен, ходил в разведку, получил пять государственных наград. На счету Пашки Файнштейна были десятки уничтоженных немцев. Седой мальчик, сжав зубы, уничтожал фашистов с таким остервенением, что вызывал даже опасливое удивление у своих товарищей. Кто постарше, понимал, что пацаненок мстит за мать, отца и сестренку, а кто помоложе, так те просто от него шарахались. И в мае сорок пятого года шестнадцатилетний Пашка въехал на танковой броне в Берлин. Последнюю награду “За взятие Берлина” получил лично из рук командующего.

А после Пашка оказался в Москве, провел два года в детском доме, потом рабфак и Первый медицинский. Закончил с отличием, работал в военных госпиталях и спецбольницах для высших правительственных чиновников. Диссертация, несколько умных книг в соавторстве с академиками (без соавторства пятый пункт не позволял). Позже докторская. Пару раз доводилось даже самого Брежнева консультировать... А потом пенсия, одиночество, пустая холодная квартира, нужда. Семьей так и не обзавелся. Мешал какой-то подсознательный страх новой войны — одному не так больно умирать. А в 92-м году, когда гайдаровская реформа “съела” даже те мизерные сбережения, которые он, как и все пенсионеры, исправно складывал на сберкнижку, Пашка, теперь уже конечно Павел Георгиевич Файнштейн, плюнул, выпив сто грамм, и отнес документы в ОВИР. Ему как еврею, да еще и пострадавшему во время войны (как формулировочка?), тут же предоставили вид на жительство в Германии, минимальную пенсию и скромную квартирку в Гамбурге. И он уехал. Там мы с ним и встретились.

Гамбург. 2001 год
— Знаешь, журналист, мне очень страшно здесь... умереть. Ведь рядом со мною будут похоронены, быть может, те, кто загнал моего отца в газовую камеру, или дети тех, кого я собственноручно “порешил” под Смоленском или под Прагой. Жестоко? Сам знаю, что жестоко, и не думать об этом не могу. Оно меня гложет… Каждую минуту, каждую секунду эта боль со мной. А вообще-то, у них тут все хорошо, благостно — чистенькие улочки, пенсии вполне хватает, чтобы с голоду не подохнуть, все вежливые и улыбчивые. Только в глазах у немцев что-то нехорошее появляется, когда они мои ордена видят. Прячут они глаза.

Сын полка восьмидесятидвухлетний Пашка махнул мне рукой и, не прощаясь, прошаркал к барной стойке под навесом. И я услышал его дребезжащий голос, с трудом подбирающий немецкие слова: “Фрау, битте. Айн бир...Да, без сдачи тут... Данке шейн, фрау!”

P.S. Все имена, названия и факты, приведенные в данном материале, являются реальными.