Он же памятник

Автор — редактор отдела общественных наук журнала "Вокруг света".

Однажды поэту Абаю Кунанбаеву удалось встать в один ряд с поэтом Александром Пушкиным. Его внезапно обнаружили горожане, начав идейно гулять по Москве. Это не так просто сделать: памятников в Москве слишком много, поэтому можно считать, что их совсем нет. На каждой площади стоит какой-нибудь поэт или писатель, в каждом сквере спрятана голова летчика или врача. Эрудиты соревнуются в знании фактов биографий или хотя бы просто имен.

Судьба Абая — не поэта-гуманиста, а памятника — довольно комична. Несколько лет назад его поставили на Чистых прудах, недалеко от посольства Казахстана, потому что не смогли отказаться от подарка республики. Местные жители возмущались, писали письмо Путину, но Абай все-таки сел — скромно так, в кустах. А теперь возле бронзового гуманиста проходят Абайские чтения. Его имя смогло стать ключевым для городских событий последнего месяца именно потому, что москвичам еще полгода назад было совершенно нечего сказать по поводу Кунанбаева. Он появился здесь случайно, ни с какой историей не ассоциируется, выглядит, хотя и анахронизмом, зато нейтрально. Да и "поэт-гуманист", если не вдумываться, звучит просто как "хороший человек". Когда граждане со своими прогулками перемещаются, скажем, к Окуджаве, протест звучит не то чтобы хуже, но уже совсем по-другому. За Окуджавой стоят знакомые москвичам тексты и смыслы, поэтому Окуджавские чтения пришлось бы начинать не с чистого листа, а с каких-нибудь "образов в творчестве" или "генезиса поэтики".

Москва — особая зона. Здесь существует специальная комиссия, которая принимает или не принимает заявки от простых граждан или институций на установку памятников. Если посмотреть, какие заявки были приняты комиссией и какие памятники заказаны за последние 15 лет, сразу станет понятно, в каком городе мы живем. Утверждены десятки скульптур разного рода историческим и культурным деятелям, но ни одного памятника идеям. А главное — нет ни объектов современного искусства, ни хотя бы просто обычной, "безыдейной" городской скульптуры, которая формирует ландшафт и воздействует опосредованно, самой своей формой.

Максимальное отступление от звериной серьезности, на которую решаются власти города, — снятые с фотографий бронзовые, в человеческий рост, фигуры актеров в образах из популярного советского кино. Поэтому в Москве так много Никулиных и Шерлоков Холмсов, а при желании можно найти и Леонова с партаками, выглядывающими из-под майки-алкоголички, — он в образе Доцента из "Джентельменов удачи". Но, конечно, гораздо чаще стоят, сидят или сложили свои головы на постаменты разные писатели и врачи.

Если и можно найти какую-нибудь системность в решениях о возведении памятников, то это будет принцип "понятности": по скульптуре сразу должно быть понятно, кто изображен и что он делает. Кажется, это тот же принцип, который когда-то породил иконопись — она должна была иллюстрировать Священное Писание для неграмотных и развлекать их леденящими душу историями.

Как-то неудобно напоминать, что в европейских городах все по-другому, что городская скульптура там есть, а новых памятников деятелям почти нет — они давно перетекли в формат "памятного места". Вроде бы очевидно, что у нас с Европой разная визуальная культура — пока европеец переживал взлеты и падения реализма, футуризма или абстракционизма, россиянин учился читать визуальные тексты по буквам. И надо признаться, в полной мере этим искусством так и не овладел.

Монумент, соразмерный человеку, в смысле — скульптура — это вообще не отечественная традиция, и появилась она в России всего пару веков назад, а до того ставили храмы и придорожные кресты. Потому что ни исторические события, ни само по себе время особой роли в той картине мира не играли. Счет шел на вечность. Идея ставить статуи пришла в голову Петру Первому. По аналогии с римскими конными статуями императоров — а всякая империя после Рима считала своим долгом заимствовать римские художественные привычки. В XIX веке научились ставить памятники поэтам и философам, публичные и уже не вполне имперские, а соразмерные человеку. Но тогда еще их было так мало, что каждый был заметным. Как Пушкин, например. Потом случилась Октябрьская революция и появился "План монументальной пропаганды" — концепция централизованного сноса царских и установки революционных памятников, которые должны были единой сетью покрыть всю страну. Потом стряслась Вторая мировая, и тут уже ни одна деревня не осталась без неизвестного солдата. Наконец развалился Советский Союз и тут такое началось.

Бронзовый Абай — лишь малая часть той Москвы, которую мы планомерно приобретали в последние полтора десятка лет. Кроме Окуджавы и Бродского, здесь поставили еще императора Александра II, Шолохова, Ростроповича, Высоцкого, Магомаева и Шарля де Голля. Это уже не советская матрица, в которую вряд ли вписались бы Бродский и Ростропович. Но и не антисоветская, в которой нет места Шолохову и Магомаеву. Это всеядный, всепоглощающий, "неудовлетворенный желудочно" город, которому по необъяснимым причинам все еще нужны хоть какие-нибудь памятники.

Хотя социалистических памятников было много, они были придуманы специально для того, чтобы вменять и мобилизовывать, поэтому ставились строго по ординации, отличались монументальным, героическим стилем и вопросов не вызывали — если только не было вопросов к самой системе. Понятно было, какой герой социалистический, а какой — не очень, как их изображать и кому на каких площадях стоять. От советской системы нам в наследство досталась до сих пор так и не отрефлексированная мысль, что памятники обязательно должны быть. Зато их идейное наполнение в постсоветские времена уже не просочилось. Так мы получили набор условно-культурного постсоветского человека, который и про Шолохова слыхал, и Окуджаву при случае напоет, но связей между явлениями видеть не привык. Именно для него в парке Горького недавно восстановили "Девушку с веслом". Как будто можно построить увеселительный советский парк в городе, который сам не понимает, в каком времени живет.

Давление сверху, со стороны властей и комиссий, утверждающих все новые и новые памятники, органично дополняется народными представлениями о магических функциях идолов. Как только в городе появляется очередной Никулин, он моментально становится объектом ритуальных действий, о чем можно судить по его наиболее выступающим деталям. Детали, как известно, нужно потереть на счастье (к деньгам, удачному браку, пятерке на экзамене). "Св. София, помоги Иулии оформить док-ты на продажу ½ дома и как можно скорей продать его, чтобы отдать все долги", — такая надпись среди тысячи других украшает Софьину башню Новодевичьего монастыря, где я иногда гуляю с сыном.

Разумеется, эта интерактивность бронзовых фигурок из советского кино, свадебных замочков на мостах и прочих "мест силы" в парках вовсе не ведет за собой нормальной, взрослой интерактивности городской среды. На газонах по-прежнему нельзя сидеть — вся Москва утыкана свежепокрашенными ограждениями и запрещающими табличками. В этом городе нет уличного искусства, потому что оно отрицает главный фетиш отечественного градостроительства — так называемый "порядок", несовместимый с нормальной городской жизнью. Еще недавно в сквере возле Сахаровского центра стояла оранжевая лавочка, а потом пришли работники ЖКХ и перекрасили ее в серый — для порядка. Но раз горожане наконец-то заметили город, значит, он уже изменился. Даже если сам этого пока не заметил.