Алексей Александрович Каренин

Сценарист и режиссер Авдотья Смирнова не раз говорила, что никто из ее друзей в кино не ходит, а фильмы смотрят на DVD или в Интернете. В моем окружении народ тоже в кино не ходит, однако же читает журнал «Сеанс»: видимо, просвещенные сограждане свой зрительский интерес к кинематографу вообще перестали связывать с прокатом. В результате именно зрительские удачи бывают столь неожиданны.

На днях мне «перепала» «Анна Каренина» Сергея Соловьева (в прокате с 2009 года). Об этом фильме я вообще не знала: Соловьев снимал его чуть ли не двенадцать лет, поначалу — как многосерийный.

В интервью с Татьяной Друбич, сыгравшей Анну, читаем: Если бы я была режиссером, то снимала бы две части. Первая часть — история, рассказанная Карениным, вторая — история, рассказанная Вронским.

В «прокатной» версии фильма Соловьева собственно история мне видится как рассказанная именно Карениным — во всяком случае никак не Вронским. Так что Алексея Александровича — то есть Олега Ивановича Янковского в этой роли — следует считать главным героем киноповествования. Ибо вне Каренина-Янковского фильм 2009 года — всего лишь трагедия очень нервной замужней женщины, которую угораздило без памяти влюбиться в молодого человека, с которым ее ничто, кроме «солнечного удара» страсти, так и не связало.

Впрочем, кто рискнет после Вивьен Ли (и еще двадцати актрис) сыграть Анну? А Долли — после Ии Саввиной? Спору нет, Гармаш — замечательный актер, но что делать, если сценарий не дал ему для роли Константина Левина никакого материала?

В работе 1928 года «Задачи поэтики» В.М. Жирмунский писал (в разгар дискуссий о формализме), что «всякое изменение формы есть, тем самым, уже раскрытие нового содержания, ибо пустой формы не может быть там, где форма понимается, по самому определению, как выразительный прием по отношению к какому-нибудь содержанию».

На самом деле именно с этих позиций мы совсем особым образом понимаем Янковского-Каренина. Олег Иванович Янковский был актером уникального дарования, и главное, что ему было необходимо для работы, — это свобода от заданной режиссером формы. Янковский сам «обживал» роль и уже не играл ни Алексея Александровича Каренина, ни адвоката Комаровского в «Докторе Живаго», а становился ими, находя выразительные приемы для созданного им самим содержания.

Это благодаря Янковскому Татьяна Друбич достоверна в сценах с Карениным даже в тех кадрах, которые не вполне соответствуют стилистической инструментовке фильма.

Вот Каренин дома, еще не сняв мундира с золотым шитьем, нежно обнимает Анну, которую зритель видит со спины обнаженной до пояса (почти «Венера с зеркалом»). Строго говоря, такого не могло быть — не только тогда, но и никогда, хотя бы потому, что о золотое шитье неизбежно исцарапаешься в кровь. Но это приходит в голову позже, а здесь мы видим неподдельное чувство Каренина и полудетскую ласковость Анны.

Каренин в этом фильме куда более разнообразен и человечен, нежели в романе, где Толстой всякий раз напоминает нам про его уши и его скрипучий голос. Каренин-Янковский — это сухощавый человек годами ближе к пятидесяти, привычно-светский, привычно-сдержанный, вначале счастливый, потом — потерянный и страдающий так, что и сил уже нет это мучение скрывать.

А главное — у Янковского Каренин подлинен в своих чувствах: он любит, он обманут и этим особенно оскорблен и, наконец, раздавлен. И ему страшно…

Как известно, в романе Толстой стремился противопоставить Анну как символ сверкающей, живой, пусть «неправильной» жизни — неживому, усыхающему, механически-протокольному Алексею Александровичу с его службой, ненужными комитетами, пустыми ритуалами. В фильме же Анна почти сразу явлена нам как женщина с надрывом; так что далее этот надрыв просто развертывается «по нарастающей».

Вот в самом начале фильма Анна пытается убедить измученную и заплаканную Долли простить мужа — но, как мне кажется, Анна сама уже так взвинчена, что никакое успокоение от нее исходить не может. Однако если играть Анну как постоянно пребывающую на грани слез и лишь пытающуюся скрыть свою обреченность, то получается скорее утомительно, нежели драматично.

Я бы много дала, чтобы узнать, как Янковский пришел к своей трактовке Каренина: ведь по существу она отменяет нравоучительную «мхатовскую» конструкцию, ставшую классической в русской театральной и кинотрадиции. Школьницей я успела увидеть во МХАТе в роли Каренина Николая Павловича Хмелева (1901-1945). Сорокалетний Хмелев играл Каренина как старого царедворца с неприятно-скрипучим голосом, так что зрителям оставалось лишь пожалеть человека, в такие годы претерпевшего незаслуженное унижение.

Но разве Янковский-Каренин мог быть унижен?

Это была бы совсем другая история.

Ревекка Фрумкина