Букер-2012: деньги нашлись, а книги — нет

Фото: Коллаж PublicPost

Стал известен шорт-лист премии "Русский Букер-2012". В него вошли шесть произведений: "Дневник смертницы" Марины Ахмедовой, "Крестьянин и тинейджер" Андрея Дмитриева, "Арбайт, или Широкое полотно" Евгения Попова, "Легкая голова" Ольги Славниковой, "Женщины Лазаря" Марии Степновой, "Немцы" Александра Терехова.

Русский Букер – ежегодная премия за лучший роман на русском языке, серьезная и дорогая: победитель этого года получит аж 1,5 миллиона рублей, финалисты – по 150 тысяч. Задумывалась она как аналог британской, но, как любая калька, обрела в России свои черты и существует по загадочным местным правилам.

До какого-то времени Букер действительно обозначал значительный русский роман. В 90-е и самом начале 2000-х лауреатами становились Георгий Владимов с сильнейшей книгой о войне "Генерал и его армия", Людмила Улицкая с нежно любимым интеллигенцией "Казусом Кукоцкого", Михаил Шишкин с изощренно сделанным "Взятием Измаила".

В 2003 году русский Букер открыл "Белое на черном" Рубена Давида Гонсалеса Гальего — короткий, но совершенно пронзительный роман о парализованном с детства и выросшем в советских детских домах внуке генсека Коммунистической партии Испании. В 2004-м Букера получил Василий Аксенов.

А дальше — и дело не только в организаторах — выбирать лучший русский роман стало все труднее. В 2008-м главный приз достался Михаилу Елизарову за "Библиотекаря" — это тоже было открытие, но совсем другого рода: что-то вроде аванса молодому литератору, который, судя по следующим его книгам, Елизаров не отработал.

В 2011 году после объявления победителя вообще разразился скандал. Выбор жюри многим показался троллингом: главный приз получила Елена Колядина за "Цветочный Крест" — эротический роман о фантазийном русском средневековье, который сама Колядина называет "веселой тотемской галиматьей об огненной елде и золотых лядвиях". Роман начинается памятной фразой "В афедрон давала ли?". В тот год спонсоры отказались давать Букеру деньги, критики поставили на русской литературе крест, а слово "афедрон" стало мемом.

В прошлом году из-за проблем с финансированием премию не присуждали, а в этом спонсор таки нашелся — и увеличил призовой фонд конкурса почти в три раза.

И вот оглашен короткий список победителей Букера-2012: по дороге из лонг-листа в шорт-лист аутсайдерами премии стали значимые современные авторы: Дмитрий Быков, Захар Прилепин и Эдуард Лимонов.

При этом выбор комиссии в пользу шести финалистов удивляет однообразием: все книги из шорт-листа с известной степенью приближения можно назвать социальной литературой. Все они изображают жизнь отдельно взятых общественных прослоек, и это в некотором смысле печально. Литературоведы констатируют: в современной литературе еще ни у кого не получилось цельного исторического полотна про современную Россию.

Не все книги из шорт-листа известны массовому читателю, только "Женщины Лазаря" Степновой на какое-то время становились лидером продаж в магазине "Москва".

Догадаться, кто же получит 4 декабря 1,5 миллиона за самый лучший русский роман этого года, совершенно невозможно. Мы коротко расскажем о каждом из романов-претендентов и процитируем отрывки из них. И ни слова не скажем про то, что русская литература теперь в большом упадке, а все премии только подтверждают это.

Марина Ахмедова "Дневник смертницы"

Это рассказ девочки о жизни в одном из горных сел Дагестана, о переезде в город и том, какие решения приходится принимать кавказским женщинам.

Ахмедова — журналист "Русского Репортера", книгу задумала после очередной командировки в Дагестан. Рассказывает, что писательство для нее — что-то вроде психотерапии: "Напишешь книгу — и больше трупы не вспоминаешь". Книга, само собой, основана на реальных событиях.

Если неприятности начинаются, все в один день происходит. Поздно вечером дядя пришел весь бледный. Оказалось, Ибрагима, который к нам несколько дней назад в гости приходил, убили. Дядя чудом с ним вместе не взорвался. Они стояли на улице у дороги, разговаривали, потом тетя позвонила, дядя отошел за ларек, и в этот момент смертник подошел и взорвался.

— Клянусь, ничего от него не осталось. — Дядя выпил коньяк. — Весь на куски разлетелся.

— Умоляю, не надо тебе больше этой работы! — кричала тетя.

— Ни один шайтан не заставит меня с этой работы уйти! — Дядя ударил кулаком по столу.

Тетя села на стул, стала плакать и вытирать глаза концами платка.

— Хадижа, давай быстро чай мне налей, я спешу, — сказал дядя.

Пока он пил чай, а тетя плакала, зазвонила его трубка.

— Клянусь, я сам на волоске был, на ниточке висел, — сказал дядя. — Если бы Зухра не позвонила, я с ним бы стоял. Кому что Аллах написал, мы тоже не знаем. Клянусь, не видел, я по телефону разговаривал. Потом бабахнуло, я смотрю, уже от Ибражки ничего не осталось… Давай по спискам смотри, кто там ближе живет, надо их брать. Я тоже уже выхожу, машина за мной через пятнадцать минут приедет. Давай сегодня, короче, спать не будем, за Ибражку отомстим. Все.

Андрей Дмитриев "Крестьянин и тинейджер"

Поэма в прозе — так анонсировала пресса этот роман о диалоге русской деревни и городской молодежи. Критики называют его печальным и в то же время светлым — подразумевая, что не может быть в России таких диалогов, хотя автору очень этого хочется.

Гере снился визг пилы; когда удары молотка разбудили его, старый будильник на подоконнике показывал два часа дня. Пока Гера спал, Панюков вырыл на задах огорода выгребную яму и соорудил над ней сортир. Гера отважился спросить у Панюкова, как он доселе обходился без сортира, и тот ответил без смущения, но отчего-то говоря о себе "мы":

— Нам это ни к чему; мы в хлеву ходим, с верхотуры; куда корова ходит, туда и мы, и убираем за собой и за коровой; а ты — да ну тебя! — ты еще свалишься к корове с верхотуры, хребет сломаешь, отвечай потом; вот и построил, как в отеле; пользуйся.

Гера воспользовался.

Потом сходил к колодцу на ближний край деревни, взяв с собой сдуру коромысло. Боль в шее и плечах быстро заставила бросить коромысло у колодца и притащить оба ведра с водой в руках… Умылся, поел жирного, желтоватого творога с хлебом и со скверным растворимым кофе; остаток дня осваивался.

Евгений Попов "Арбайт, или Широкое полотно"

Это интернет-роман, который автор частями публиковал в своем ЖЖ и призывал посетителей его комментировать.

На дворе стоял примерно 2009 год. Писатель Гдов сидел за письменным столом и пытался работать. Он хотел создать широкое полотно на тему постсоветской жизни российской интеллигенции, изнывающей под игом дикого капитализма, пришедшего на смену тоталитаризму коммунистической партии Советского Союза, мощной империи нового типа, которая существовала ровно до 1991 года, а потом накрылась медным тазом, как, за редким исключением, накрылось или еще накроется всё в этом совершенно несовершенном мире.

Но вдруг вспомнил младшую сестру своего товарища детства Саши З., покойного уже в 1974 году. Цирроз печени не шутка, врачи правду говорят.

Саша З. был сыном начальника местного отделения железной дороги, с центром в городе К., расположенном на берегу великой сибирской реки Е., впадающей в Ледовитый океан. Рельсы и на Юг ведут из К., почти до самой Саяно-Шушенской ГЭС, и на Запад в сторону Европы, и на Восток к китайцам. На Север только нету железного пути, там ведь вечная мерзлота, там Сталин с Берией строили, но даже они не достроили, кануло всё в почву и Лету.

А вот Саяно-Шушенскую ГЭС, которую недавно тоже разметало до основания, скорей всего всё же восстановят, и она обратно понесет свой животворящий ток на алюминиевые комбинаты олигархов, в жилища простых людей.

Ольга Славникова "Легкая голова"

Роман об успешном менеджере крупной фирмы, к которому однажды приходят странные чиновники и сообщают, что он должен застрелиться, чтобы спасти мир. Писатель Владимир Сорокин охарактеризовал книгу так: "Вязко, приторно, безнадежно... Варит и варит мадам Славникова на плите советской свое литературное повидло, варит и варит. А оно все гуще, приторней и безнадежней". Ольга Славникова — лауреат Букера-2006.

— А вот не хочу! Нашли Александра Матросова! — выпалил Максим Т. Ермаков, радуясь, что в предбаннике слышат, как он орет на государственных страшилищ, напугавших всех до полусмерти. — Высшие соображения! Вы эти тоталитарные примочки в жопу себе засуньте! Я вам еще сырьем для вашей пропаганды буду! Прям Гастелло! Если бы в ту войну нормально платили тогдашним "сапогам", не пустили бы немцев до самой Москвы!

— Интересная концепция, — усмехнулся Зародыш, и полупрозрачный пузырь его головы слегка порозовел. — Так вот, Максим Терентьевич. Разговор у нас не последний, сами понимаете. Вот, возьмите визитку, там телефоны, звоните, ежели что.

Он двумя пальцами, будто пинцетом, протянул Максиму Т. Ермакову картонный квадратик, на котором рдел, как рябиновый лист, все тот же двуглавый орел. "Кравцов Сергей Евгеньевич, ведущий специалист", — было вытиснено над двумя семизначными телефонными номерами, где первые три цифры были 111. Пока Максим Т. Ермаков скептически вертел картонку, Зародыш искоса посмотрел на балахон Стертого. Стертый понял, кивнул, залез рукой в глубокую жеваную складку и вынул тяжелую штуку, оказавшуюся крупным рифленым пистолетом. Максим Т. Ермаков вздрогнул. Ухмыляясь половиной обвисшей, как карман, морщинистой рожи, Стертый запустил пистолет по столешнице в сторону Объекта Альфа, завороженно следившего за медленным вращением оружия, будто за последними кругами рулетки.

— Это ПММ. Магазин на двенадцать патронов. Заряжен, надежен, прост, — представил Зародыш зловещее явление, вогнавшее Максима Т. Ермакова в бисерный пот. — Возьмите и держите при себе. Пригодится, можете мне поверить.

Мария Степнова "Женщины Лазаря"

Это семейная сага, рассказывающая о том, как приспосабливают к войне совершенно мирных гениев. Эту книгу ждали, обсуждали и отметили на "НАЦБЕСТе". Она вошла и в шорт-лист "Большой книги".

За дверью стояла женщина — Лидочке совершенно незнакомая — в платье невероятного, тревожного, ночного цвета. Она была очень красивая — очень, куда там стюардессе. Почти такая же красивая, как мамочка. Только губы чересчур красные. Женщина не глядя отодвинула Лидочку в сторону, словно небольшой и не слишком ценный предмет, и вошла в дом.

А где мама? — спросила Лидочка и заранее растянула рот, чтобы половчее зареветь. Умерла, — очень спокойно ответила женщина, и соседка еще раз перекрестилась. А папа? — что такое "умерла" Лидочка не знала, но рев на всякий случай отменила. Губы у женщины чуть-чуть дрогнули, как будто она собиралась поцеловать воздух, а потом передумала. Твой папа скоро вернется, — сказала она и наконец-то посмотрела на Лидочку. Глаза у нее оказались серо-голубые, прозрачные, гладкие и с каким-то сложным сизоватым переливом на самом дне. А у мамочки глаза были рыжие. Рыжие и веселые — как у рыжей веселой собаки. И потом — дальше, всю жизнь — больше всего на свете Лидочка боялась это забыть.

Александр Терехов "Немцы"

Этот роман — подробное и очень объемное описание быта и нравов московского чиновничества, победитель "НАЦБЕСТа" этого года. Дмитрий Быков эту книгу охарактеризовал так: "для фельетона длинно и пафосно, для романа фельетонно".

— Видите ли, — зомби точным движением расстегнул портфель, — мой клиент — серьезный человек и занимает заметный пост в одной, скажем так, — пропел, — структуре. Силовой. И цель его участия на выборах не избрание, а… — он осторожно, как тикающее устройство, извлек из кожаных теснин портфеля подарочный пакет с белыми плетеными ручками и переместил Эбергарду на столу, мельком показав: внутри — «Нокия» в титановом корпусе, и запнулся, настороженно прикусив губу и с недоверием вглядываясь в Эбергарда, будто впервые задумавшись: а кто это, собственно?

— А в структуре этой намечается какая-то проверка. Недружественная, — предположил Эбергард, подтянув к себе пакет за ручки. — И одному серьезному человеку… вот из этой структуры… хорошо бы на время проверки залечь в отпуск… связанный с регистрацией его кандидатом в депутаты гордумы, — Эбергард загрузил знак уважения в нижний ящик стола, к теснившимся уже там близнецам, двоюродным, старшим и младшим собратьям; он следил, чтоб ничего съестного, а то развел как-то раз…

Каждому произносимому, колющему в челюстной нерв слову зомби жмурился и боязливо кивал, только упрашивающее поднимал руки: т-ти-хо! тише! — и вскочил:

— Я только познакомиться. Прошу простить, что без звонка. Не повторится.