Безумная мельница, в которой человек — сам себе и зерно, и жернов, и крылья, и ветер

Безумная мельница, в которой человек — сам себе и зерно, и жернов, и крылья, и ветер. Избранная «Новая». Лучшие публикации за 20 лет

Каждую Божью субботу (ну — почти каждую, раза четыре в год он от этой задачи отступается) Дмитрий Быков пишет стих для «Новой газеты». Приступает, видимо, утром — и мается часов до пяти-шести, на манер факира выдирает из горла ленту перекрестных рифм. Лента всегда добротна, а иногда просто блистательна. К образцам ежесубботнего самоистязания Быкова в этом номере «Новой» можно было б добавить еще шесть раз по столько. Того же качества.

Помимо «Новой» — Быков пишет еженедельно для «Собеседника», ведет радиоэфиры, вдруг присылает отличный текст к юбилею Александра Грина (все забыли — а Быков помнит), рассекает по сценам с «Гражданином поэтом», переводит пьесы, пересказывает для малых детей Джека Лондона. Безумная мельница, в которой человек — сам себе и зерно, и жернов, и крылья, и ветер!

И вдруг — из мельницы выпадает том «Борис Пастернак». Или не уступающий «Пастернаку», точно выдержанный по интонации том «Булат Окуджава» на 775 страничек. И почти в те же сроки — «Остромов, или Ученик чародея» (еще 768 страниц): роман замечательно умный, полный теней Серебряного века, доживающих в Ленинграде 1920-х, обреченных на полное падение или на взлет (но на уход с этой земли — в любом случае). «Остромов» на сегодня — самая достойная попытка «постсоветской» прозы понять, что происходило в ХХ веке с «креативным сословием» России. Если угодно, это опись наследства. В его реальном агрегатном состоянии — и тут Быков не боится ни думать, ни формулировать.

А ежели вернуться к субботним бдениям для «Новой»: на Руси рифмуют триста лет — но такого над собой не творил никто. Ушиб начала 1990-х, когда «нас обточили беспощадно, процедили сквозь решето» (говоря стихами самого Быкова), видимо, породил у него особую реакцию. Такую же безумную, как все иные формы реакций, но особенную: он держит темп нового времени. Состоит в хронической дуэли с ним, еженедельно доказывая: здесь можно писать быстрее, чем вы считаете! Здесь можно выйти на люди с обесцененной вроде как рухлядью стихов — и вы, граждане, будете глотать их как миленькие… Такая форма самостояния.

Елена ДЬЯКОВА

Синоптическое

Все это скоро кончится: зима, рассветы в полдень, скользота, сугробы и вечная, сводящая с ума родная смесь бессилия и злобы, и недосып, и утренняя дрожь, и грязный транспорт — с давкой без единства, — и пакостная мысль, что хошь не хошь, а вытерпишь, поскольку здесь родился. Об этом, брат, написаны тома: в других краях меняется погода, а здесь полгода — русская зима, и страх перед зимой — еще полгода. Оглядываться в вечном мандраже, трястись перед пространством заоконным… Но кажется, повеяло уже каким-то послабленьем беззаконным. В причины углубляться не решусь, но ясно, в чем на улицу ни выйди, что у зимы закончился ресурс поддерживать себя в суровом виде. Она опустошила закрома. Уже медведю капает в берлогу… Подчеркиваю: это все зима и никакой политики, ей-богу!

Почуялся какой-то перелом. Попутчики взглянули друг на друга, как будто их сейчас задел крылом беспечный ангел, следующий с юга. На миг забылась уличная стынь, и голый парк, и ледяная крупка — повеяло естественным, простым, и стало ясно, как все это хрупко: и страх, и снег, и толстые пальто, и снежные, и каменные бабы… Циклическая жизнь имеет то простое преимущество хотя бы (тому порукой круглая земля, коловращеньем схожая с Россией), что где-то начиная с февраля все делается чуть переносимей. На всем пространстве средней полосы пройдет смягченье воздуха и быта: не будет страха высунуть носы на улицу, что снегом перекрыта; коварство чуть присыпанного льда прохожему внушить уже не сможет, что это жизнь, что будет так всегда, что век наш скудный так и будет дожит и что любой, кто колет этот лед, пространство отвоевывая с бою, — проплаченный, ничтожный идиот, рискующий другими и собою. Удастся всеми легкими вздохнуть, от свитера освободивши тело… Нет, я не о политике, отнюдь. Политика давно мне надоела. Что проку — добавлять еще мазок в картину обоюдного позора? Могу я о природе хоть разок? Тем более что скоро, скоро, скоро…

Конечно, как весну ни приукрась, она грозна и несводима к негам. Я знаю сам, что это будет грязь. Что все дерьмо, которое под снегом, запахнет так, что мама не горюй; что птичий гвалт не услаждает слуха; что кроме первых трав и вешних струй на свете есть и слякоть, и разруха; что чуть поддастся снег, а хрусткий наст покроется незримой сетью трещин — как первая же оттепель предаст высокий строй, который ей завещан. Я слыхивал весенний первый гром. Я знаю — всем отплатится по вере: ведь зло не побеждается добром, а худшим злом (у нас по крайней мере). Но эта влажность! Эта череда словес о сладкой вольности гражданства! Кто раз вдохнул апреля, господа, тот все-таки уже не зря рождался. Мне тоже ведом этот дух свиной, навозный дух весенней черной жижи — но все-таки! Но хоть такой ценой! И это время ближе, ближе, ближе…

Я менее всего хочу прослыть фельетонистом, тянущим резину, и как мне вам, упрямым, объяснить, что это не про власти, а про зиму? Браниться я не стал бы и в бреду — мы как-никак не в Северной Корее…

А то, что вы имеете в виду, закончится значительно скорее.

11.02.2009

Apocalypse now

Помнишь песню о празднике общей беды? В прошлой жизни ее сочинил «Наутилус». Утекло уже много не только воды; это чувство ушло, а точней, превратилось. Эту песню, как видишь, давно не поют — устарелость ее объясняется вот чем: нас когда-то роднил тухловатый уют в заповеднике отчем, тогда еще общем. Мы стояли тогда на таком рубеже, что из нового времени видится еле: наши праздники разными были уже, мы по-разному пели, по-разному ели, нам несходно платили за наши труды — кто стоял у кормила, а кто у горнила, — но тогда состояние общей беды нас не то чтобы грело, а как-то роднило. Загнивал урожай, понижался удой, на орбите случалась поломка-починка — это все еще виделось общей бедой, а не чьей-то виной и не подвигом чьим-то. Было видно, что Родина движется в ад, и над нами уже потешалась планета; в каждом случае кто-нибудь был виноват, но тогда еще главным казалось не это. Над Советским Союзом пропел козодой, проржавевшие скрепы остались в утиле — стал Чернобыль последнею общей бедой, остальные уже никого не сплотили.

Двадцать лет, как в Отечестве длится регресс — череда перекупок, убийств и аварий. Все они — от Беслана до Шушенской ГЭС — повторяют сегодня единый сценарий. И боюсь, что случись окончательный крах — и тандему, и фонду, и нефти, и газу, — перед тем, как гуртом обратиться во прах, мы сыграем его по последнему разу. По Отчизне поскачут четыре коня, но устраивать панику мы не позволим, и Шойгу, неразумную прессу кляня, многократно напомнит, что все под контролем. Госканалы включатся, синхронно крича, что на горе врагам укрепляется Раша; кой-кого кое-где пожрала саранча, но обычная, прежняя, штатная, наша. Тут же в блогах потребуют вывести в топ («Разнесите, скопируйте, ярко раскрасьте!»), что Самару снесло и Челябинск утоп, но людей не спасают преступные власти. Анонимный священник воскликнет: «Молись!» и отходную грянуть скомандует певчим; анонимный появится специалист, говоря, что утопнуть Челябинску не в чем… Журналисты, радетели правозащит, проберутся на «Эхо», твердя оголтело, что в руинах Анадыря кто-то стучит. Против них возбудят уголовное дело. Не заметив дошедшей до горла воды и по клаве лупя в эпицентре распада, половина вскричит, что виновны жиды. Эмигранты добавят, что так нам и надо. Населенье успеет подробно проклясть телевизор, «Дом-2», социалку и НАТО, и грузин, и соседей, и гнусную власть (кто бы спорил, всё это и впрямь виновато). Будет долго родное гореть шапито, неказистые всходы дурного посева. Пожалеть ни о ком не успеет никто. Большинство поприветствует гибель соседа. Ни помочь, ни с тоской оглянуться назад — лишь проклятьями полниться будет френд-лента; ни поплакать, ни доброго слова сказать, ни хотя бы почуять величья момента; ни другого простить, ни себя осудить, ни друзьям подмигнуть среди общего ора… Напоследок успеют еще посадить догадавшихся: «Братцы, ведь это Гоморра!» Замолчит пулемет, огнемет, водомет, оппоненты улягутся в иле упругом, и Господь, поглядевши на это, поймет, что флешмоб, если вдуматься, был по заслугам. Но когда уже ляжет безмолвья печать на всеобщее равное тайное ложе — под Москвой еще кто-то продолжит стучать, ибо эта привычка бессмертна, похоже. Кто-то будет яриться под толщей воды, доносить на врага, проклинать инородца…

Ибо там, где не чувствуют общей беды, — никому не простят и никто не спасется.

24.08.2009

Памяти сороковых

О нулевые, сырьевые,
Качальные и буровые,
Где настроения погромные
И соглашения газпромные.
Глазенки выцветшие цепки.
Протесты западные робки.
Горят надвинутые кепки.
Дымят безвыходные пробки.

О нулевые, групповые,
Бездельные и деловые,
Где джамааты современные
И демократы суверенные!
Прогнозы завтрашние кислы.
Загляды в завтра — страшноваты.
Зияют вымершие смыслы.
Бренчат присвоенные даты.

О нулевые, тыловые,
Бессильные и силовые,
Халявные, недодержавные,
Бесправные и православные!
Где правда стала хуже бреда.
Где ничего не значит слово.
Где есть у всех одна победа
И, в общем, ничего другого.
Где с видом грозного занудства
Сосут пустеющее вымя,
И все клянутся, все клянутся
Сороковыми, роковыми.
Где в маске грозного юродства
Задолизатель и прогибщик
Всех непрогнувшихся берется
Судить от имени погибших.
Гуляет экспортная Раша,
Взлетает красная ракета —
Хотя война была не ваша,
Да и страна была не эта.

О нулевые, чуть живые,
Бесполые и половые,
Затраханные, бестолковые,
Малаховые, михалковые.

А это я на полустанке
Играю на своей шарманке.
Кругом стоят остатки нации
И мне бросают ассигнации.
Да, это я, ничем не лучший,
С шарманкой, виснущей на вые,
И радуюсь, что выпал случай
Пожить в минуты роковые.

Как это вышло, как совпало —
Тоска, трясина, тлен и глина,
Где все пристойное пропало,
А непристойное прогнило!
О нулевые, грабовые,
Безмолвные и хоровые.
И ни войны, и ни России.
А мы такие никакие!

12.05.2010

Химкинская баллада

Но пипочку,
но пипочку,
но пипочку сберег!
Дмитрий Филатов

В стране, довольно много имеющей от Бога, на глобусе занявшей значительный кусок, имелись огороды, леса, поля и воды, отдельные свободы и Химкинский лесок. Простые обыватели, строители, читатели, в спецовке ли, в халате ли, в веселье и тоске, — копали огороды, плевали на свободы и ели бутерброды в означенном леске.

Но тут на их обитель — хотите ль, не хотите ль — явился истребитель такого бардака: две маленьких головки, два хвостика-морковки, четыре бледных бровки и твердая рука. «Вы все погрязли в кале без властной вертикали, имущество раскрали, добро ушло в песок» — и отняли свободы, а также огороды, леса, поля и воды, и Химкинский лесок.«Спокойно! Меньше звона!» — сказали полдракона. «Но мы друзья закона!» — ввернул его дружбан. «С землею разберемся, свободой подотремся, а в Химках вместо леса построим автобан».

Захваченный народец не стал плевать в колодец: ведь собственная шкура привычна и близка. Он отдал огороды, и воды, и свободы, но — русская натура — им стало жаль леска! «Мы очень понимаем, что важный план ломаем, — их плач поплыл над краем, протяжен и высок. — Несчитанные годы мы жили без свободы, возьмите нефть и воды — оставьте нам лесок!»

«Дождетесь вы разгона, — сказали полдракона. — Еще во время оно вы отдали права. Верховное хлебало на вас теперь плевало!» — И важно покивала вторая голова.

От этаких подколок ответный кипеж долог. Взволнованный эколог устроил марш-бросок, разбил в лесу палатки, устроил беспорядки, но отразил нападки на Химкинский лесок. Сбежались журналисты, потом антифашисты, жежисты, анархисты, церковник с образком — одних арестовали, другим накостыляли, но третьи не давали разделаться с леском. Страна у нас такая: владыке потакая, хоть два родимых края народ отдать горазд, но в споре о немногом он вдруг упрется рогом и скажет перед Богом, что это не отдаст. Возьмите нефть и газы, сапфиры и алмазы, и прежние указы, и волю, и семью — и бабу, и бабульку, и рыбу барабульку, но малую фитюльку не трогайте мою! Легко и бестревожно мы сдали все, что можно, наружно и подкожно, и дальше, до кости; нам не нужна ни пресса, ни призрак политеса, но Химкинского леса не отдадим, прости.

Пока одни икали, другие подстрекали — созрели вертикали достойные плоды, в обычном русском жанре, и власти их пожали: пришли на них пожары, но не было воды. Когда-то журналисты, артисты и жежисты любили вертикали — а тут наоборот! Ни переписка рындска, ни срач «Толстая — Рынска» уже не отвлекали разгневанный народ. Дракон ногами топал, потом крылами хлопал, швырял вертушку об пол, катался по Кремлю — но испугавшись рубки, поджал четыре губки, подумал про уступки и молвил: «Уступлю».

«Приму, пожалуй, Боно, — сказали полдракона. — Хоть так, ценою фальши, мы лица сохраним. А после скажем людям, что вместе все обсудим. Ты ж, от греха подальше, лети на Сахалин».

И се — ликуй, природа! Шевчук — открытье года — среди толпы народа на Пушкинской поет. Почуяв воли запах, смахнет слезинку Запад: дракон впервые за год надежду подает. «В России перестройка! — кричат эксперты бойко. — Мы выдержали стойко чудовищный застой. Наш подвиг вдохновенный, на радость всей Вселенной, сравнится лишь с отменой чудовищной шестой*».

Не умаляю, други, я доблестной заслуги. На ваши я потуги взираю со слезой: и как, скажи на милость, мы так переменились, так быстро провалились в глубокий мезозой?! И впрямь — ликуй, держава, чернея от пожара, отсчитывая ржаво бессмысленные дни, без права, без прогресса, без замысла, без веса…

Но Химкинского леса не отдали они.

* Шестая статья Конституции СССР о руководящей роли КПСС отменена в 1990 году.

30.08.2010

Калиновое

Мегалидер, который рулит королем, из Хабаровска едет в Читу за рулем по российской суглинистой глуби. Тот, кто верит мелодиям местных сурдин, может предположить, что он едет один, но имеется ролик в Ю-Тубе. Это ролик, что местным любителем снят: мужики вдоль обочин друг друга теснят (лица бодрые: тронешь — зарежем) и с улыбчивым матом, с каким, говорят, выходил к поездам партизанский отряд, неотступно следят за кортежем.

А кортеж, доложу я вам, — это кортеж. По Сибири такой не катался допрежь. Так езжали, поди, богдыханы, да и те по сравнению с нами отстой. Для начала по трассе, с рассвета пустой, проезжает машина охраны. За охраной менты, за ментами спецсвязь (представляете, если б она прервалась? Все правительство — без властелина!). А за ними, под дружное «Ишь!» партизан, молодежная, желтая, как пармезан, мчит премьерская «Лада Калина».

А за ней — ФСБ, ФСО и ФАПСИ: если даже премьера комар укуси — он останется тут же без носу. Вслед за тем, в окруженье своих холуев, поспешают начальники местных краев, приготовившись бодро к разносу. Специально для них, разрази меня гром, едет несколько «скорых» со всяким добром, от наркоза и до вазелина! И автобус ОМОНа, набитый людьми, чтоб не вышло избытка народной любви. И резервная «Лада Калина».

Вслед за ними, с брезентом на крепких бортах, — грузовик с населеньем, откормленным так, чтоб лицо благодарно лоснилось: сплошь простые крестьяне, от древних основ, затвердившие сотню пронзительных слов про верховную светлость и милость. Есть и жалобы с грустным качаньем бород: то дожди иногда, то грибов недород; три-четыре тревожащих факта, чтобы в ту же секунду вмешался премьер — детский сад, например, комары, например; но покуда справляемся как-то. А за ними, мигалкою сплошь осиян, грузовик пирожков от простых россиян: их могло бы хватить до Берлина; а за ними, готовно собрав вещмешки, едет рота солдат — охранять пирожки; и еще одна «Лада Калина».

Вслед за тем — журналистов проверенный пул, разговаривать, чтобы премьер не заснул: скукота на пустующей трассе! Ни попутчиков, ни госсовета тебе, десять раз переслушана группа «Любэ» (группа «ЧайФ» выжидает в запасе). Телегруппа нацелила свой бетакам. Вслед за нею — охрана, чтоб бить по рукам, если местная грязь, или глина, или пьяный народ со своим пирожком в предусмотренный кадр забредает пешком. И четвертая «Лада Калина».

Будто мало охраны на каждом шагу — мчит отряд МЧС, возглавляем Шойгу, если вдруг чрезвычайное что-то. Десантирован шефом в таежную гать, мчит отряд молодежи, чтоб лес поджигать и тушить его тут же, для фото. Вслед за ними отряд несогласных везут, несогласные в ужасе ногти грызут — в их автобусе едет дубина; это шоу развозят во все города — «вот что будет с решившим пойти не туда».

И контрольная «Лада Калина».

Боже, сон ли я вижу? Когда я проснусь? Едет вся бесконечная путинорусь, вся бранжа, говоря по-хазарски; растекается солнечный блик на крыле, позабытый Медведев скучает в Кремле — он остался один на хозяйстве. Едет питерских стая, ЛУКОЙЛ и «Газпром»; ровно столько народа, чтоб тесным кольцом окружать своего исполина и попискивать, теша его маскулин; и десяток проверенных «Лада Калин».

Что ни «Лада» у них, то «Калина».

А страна по обочинам — те ж, да не те ж — наблюдает с ухмылкой, как этот кортеж заползает в таежную осень, и втихую картинки кладет в интернет.

«Русь, куда же ты едешь?» — спросил бы поэт.

Мы же знаем куда. И не спросим.

06.09.2010

Провокационное

Попиваю вино ли, хожу ли в кино иль бряцаю послушною лирою — сколько помню себя я (а помню давно), почему-то я всех провоцирую. И хотя меня вроде бы терпит печать и не брезгует мной телекамера — постоянно я должен спасибо кричать, что еще не убили пока меня.Несмотря на наличие отчих могил и на путь, по отечеству пройденный, — коллективно ощеренный Нижний Тагил не считает себя моей Родиной: не успев им устроить особых проблем — да и много ль мы можем, заморыши? — почему-то я их провоцирую всем, нос не высунув, слова не молвивши. Я давно не вступаю в полемику здесь, ибо знаю на собственном опыте: до чего у них нежные чувства — гнездец! Оскорбляются всем, чем ни попадя, и на каждом шагу меня ждет череда обвинений, притянутых за уши: и хожу я не так, и зову не туда, хоть давно не зову никуда уже! Будто носят за мной исполнительный лист. Не прощают ни шутки, ни вымысла. И всегда я для них недостаточно чист — потому что в кровище не вымылся.

А ревнители веры с хвостами трубой! Вот народ — успокоить пора б его: оскорбляет их тонкие чувства любой, в ком не видно тупого и рабьего. Возразить им хоть словом — Господь упаси: всех уроют ревнители старого. И откуда их столько взялось на Руси, этих призраков графа Уварова? У погромщиков чувства настолько нежны и тонки — трепещите, неверные! — как у Стеньки, убийцы персидской княжны, что не так посмотрела, наверное. И любому, кто выбился из колеи — иль проснулся, во всяком-то случае, — тычут в нос оскорбленные чувства свои, между прочим, довольно вонючие. Голосят, невменяемей деда Пихто, неотвязней желудочной колики, — им давно возразить не решался никто, вот они и храбрятся, орелики.

Слава богу, с пришествием новых годин — чуть последние льдины растаяли — оказалось, что я тут такой не один: провокаторы бегают стаями. Разрезвились, как будто Россия — их дом (так и есть, но боюсь увлекаться я). Провокация их заключается в том, что неведомо, в чем провокация. Вот, допустим, выходят они на проспект, где бушуют сирень и акация, — возникает таинственный, странный эффект: просто ходят — и все ж провокация! И не то чтоб я хаял сатрапский режим, но причина, похоже, угадана: этот слой они все ощущают чужим, вот и крючит их всех, как от ладана. Вроде с Чистых прудов им ничем не грозят: развлечение, отдых, вакация… Просто вышли — позор. Засмеялись — разврат. Распивают чаи — провокация! Удивительна эта возросшая прыть, эта бестолочь полною чашею: скоро будет действительно рта не раскрыть, чтоб не тронуть их душу тончайшую. Я боюсь, и черемуха в белом цвету с незаконным цветеньем безвизовым осеняет движуху опасную ту и ведет себя с дерзостным вызовом. Провоцирует вишня — о ней у Басё тоже что-то крамольное сказано… Мертвецов вообще провоцирует все, что живет и цветет безнаказанно.

И по строгому счету их можно понять, ибо вся эта оттепель белая умудряется запросто их отменять, ничего совершенно не делая.

13.05.2012

Танго. Из цикла «Начало зимы»

Когда ненастье, склока его и пря
начнут сменяться кружевом декабря,
иная сука скажет: «Какая скука!» —
но это счастье, в сущности говоря.

Не стало гнили. Всюду звучит: «В ружье!»
Сугробы скрыли лужи, «Рено», «Пежо».
Снега повисли, словно Господни мысли,
От снежной пыли стало почти свежо.

Когда династья скукожится к ноябрю
и самовластье под крики «Кирдык царю!»
начнет валиться хлебалом в сухие листья,
то это счастье, я тебе говорю!

Я помню это. Гибельный, но азарт
полчасти света съел на моих глазах.
Прошла минута, я понял, что это смута, —
но было круто, надо тебе сказать.

Наутро — здрасьте! — все превратят в содом,
И сладострастье, владеющее скотом,
затопит пойму, но Господи, я-то помню:
сначала счастье, а прочее все потом!

Когда запястье забудет, что значит пульс,
закрою пасть я и накрепко отосплюсь,
смущать, о, чадо, этим меня не надо —
все это счастье, даже и счастье плюс!

Потом, дорогая всадница, как всегда,
Настанет полная задница и беда,
А все же черни пугать нас другим бы чем бы:
Им это черная пятница, нам — среда.

28.01.2012