Archaic syndrome. About the modernity of timeless

In modern Russian journalism, as well as on the pages of analytical publications, not to mention the sites of the Russian -language sector of the Internet, one of the most burning topics of the last year was the topic of archaizing all spheres of public life - from law enforcement to church.

Accordingly, metaphors such as “obscurantism”, “Middle Ages”, “primitiveness” not only decorate news, journalistic, analytical texts, but are used by their authors to designate the new system of meanings dominated by the XXI century.

The archaization of public consciousness is easily diagnosed, but is difficult to analyze within the framework of existing scientific concepts that traditionally consider the very idea of ​​archaicization under the functional-evolutionist angle, as a relic preserved in a particular society due to a certain historical inertness, dispensing the vector of progress and development.

In the XXI century, historians in their societies register phenomena similar to those that were called strange, supposedly not to the Roman people, but their barbaric periphery, their colleagues in ancient Rome. And the status-symbolic genital operations described by N. N. Miklukho-Maclaye among the Papua natives, the new Guinea, in details coincide with similar iconic-status procedures, which are sometimes done with their genitals by military personnel of the army armed with nuclear weapons.

The generation of militant atheists in the blink of an eye turned into a generation of militant Orthodox, while understanding religion as a set of primitive magical practices in a row with any other occult services, from church sacraments to the priest of the car or office, and various kinds of “removing the evil eye”, “lightly I will lightly”, “cleanse karma”.

The parliament of the country, claiming the status of superpower, discusses the introduction of such regulatory norms as branding, castration, bodily punishment, and adopts laws on the ban on different phenomena of nature-from homosexuality to the clatter of cats. Special services contain the state-chief agent as a secret sex arrangement to combat political opponents, and government officials produce porn films to prevent “color revolutions”, which does not prevent the same officials from acting as zealots of morality. Women-politicians are removed for erotic, male politics-for heroic publications, posing half-naked in the saddle, on hunting, fishing. All means of mass propaganda and modern cosmetology are abandoned to maintain the image of the president-Sumerman, while the aging leader himself is justified through the press service for his insufficiently flowering state, as if to him, as an archaic king from the “gold branch” of the freezer, have to defend his place on Olympus in a duel with a younger and stronger contender.

The facts of reproduction of cultural elements characteristic of the ritual-symbolic practices of archaic societies are easily recorded in societies that have created philosophy, art, science based on high technologies and global telecommunications. They are much more difficult to lend themselves to scientific interpretations.

Studies of the “archaic syndrome” gained relevance in our country after the collapse of the Soviet Union, when the changes in public consciousness, caused by the crisis of the Soviet picture of the world, were clearly outlined in the irrationalization of mass consciousness and mass culture. On the basis of the ISAA of Moscow State University, a conference was held on the problem of archaizing mass consciousness. I will give several quotes from the materials of this twenty years ago the conference, and today the sounding is very relevant:

“While domestic thinkers and publicists continue to fight over the problem -“ how to equip new Russia ” - the country's cultural landscape acquires“ miraculous ”, or even completely fantastic features. The bastions of mass culture left by the official ideology are captured by parapsychology, occultism, oriental magic, up to the phenomena of shamanism and faith in the relocation of souls. A wave of irrationalism quickly grows and captures not only the lower (mass) floors of culture, but the sphere of intellectual activity itself ” [1] .

“If we were talking only about the mentions of a part of society, then in fashion for everything occult could only be seen by the flight of rational consciousness from oneself, the impotence of the spirit before the real spontaneous and chaotic course of things, the attempt to escape from the many years of excess of stereotypes through the opposite extreme-the exclusion of rational images of culture. However, the genuine acuteness and importance of the problem lies in the fact that myths and fantasies of the post -communist mentality do not remain in a purely spiritual sphere, but form a specific and very attractive semantic field for the new social reality, where absurdity and fiction are often inseparable from reality. The field of irrational meanings is fraught with strength, truly dark, unpredictable in its behavior ” [2] .

“The rise of irrational sentiments occurs against the background of a general decrease in the intellectual potential of post-Soviet society, the collapse of a hierarchy of spiritual values, and this creates a certain threat to the traditions of rational scientific thinking and, in general, for European“ phenomenology ”of the spirit. A little more, and, as E. M. Meletinsky rightly noted, the flow of mass mythologized consciousness equalizes any rational scientific thought with the Marxist dogma ” [3] .

History knows many examples of acute civilizational crises, when the previous order is destroyed, and the new one has not found or has not yet gained vitality, and a person constantly faces the problem of social and personal survival. So studying the reactionization of the “archaic” during the modernization of society, we are dealing with the process quite universal.

In special historical situations and social states, the highest forms of culture-the main law, wise laws, ethical and aesthetic norms-lose their socio-normative function. And instead, as emergency means of social regulation, basic mental functions and basic symbols, devoid of semantic variable multidimensionality, are actualized. The crisis of one or another culture returns society to the starting point of the culture gene, with which the development of cultures began in their synchronous and diachronous diversity-cultural and geographical polymorphism and cultural and historical polysemy. That is, any crisis of culture is poured into the semi -sort of degradation of its semiotic field.

In the development of symbolic thinking and providing its symbolic communication systems, two vectors can be distinguished: the modernization vector, which is characterized by the development of polysemantics, variability of semantic meanings, the dominant of the rational, awareness of symbolic convention; And the vector of archaicization is a reduction of semantic values ​​to the point of the symbol, which is identified with reality. Therefore, in archaic and/or archaized communities, physical actions often follow symbolic acts - they kill and die for the symbol.

The phenomenology of the “archaic syndrome” lies entirely in the plane of social history, semiotics, psychology, reactionalization of fundamental, deep protective reactions of collective consciousness, the dynamics of socio-symbolic and cognitive systems.

Passing military service in the late Soviet Army, I fully encountered the realities of hazing, from which the greatest amazement caused not direct violence, but the status symbolic behavior of military personnel, the analogues of which can be found in ethnographic descriptions of “archaic and explosive” cultures-division into caste, including the lower-of the sub-systems, the transformation of all systems, the transformation of all systems, the transformation of all systems, the transformation of all systems The life support in the subsystems of the statement of the hierarchy, the rituals of the transition, the ritual violence, the taboo of the topic of physiology and the updating of physiological acts as symbolic instruments of power.

Around the same period, L. S. Klein conducted similar observations in the community of prisoners [4] . He also noted the manifestations of their primitiveness, but did not reveal the mechanism of the phenomenon. Kabo expressed valuable comments regarding this mechanism in the polemic with Klein: “At the heart of this phenomenon, the structure of consciousness, single for all in space and in time, are based on this phenomenon. They contribute to reproduction in various groups of mankind in different eras of certain universal phenomena in social relations and spiritual culture, which bring together modern social systems or individual phenomena of culture with primitive ” [5] . It would seem that a simple and productive direction of studies of the phenomenon of archaic reactionalization in modern is outlined - this is the study of cultural phenomena in a cognitive context; I used this method in my monograph on the semiotic analysis of hazing as a manifestation of the general laws of cultural generation in regime communities [6] . However, in one of the reviews of this work, we meet literally the following: “And somewhere in the same place in the unconscious there are semiotic models. They also cannot be controlled, they are universal and us are used by us besides our will. It would be curious to find out how K. L. Bannikov imagines a way to transfer these archetypes along with binary oppositions in time and their localization. Where they are located: not in space, so often mentioned by the author ” [7] . The localization of the soul in space and time is normal for mythology, but it is quite strange to find such archaic representations in the author of the modern scientific journal. The same misunderstanding of the essence of the problem is demonstrated by O. Yu. Artemova, describing the cultural and adaptive functions of unconscious structures as “something mysterious and dense, which is reborn in the conditions of a socio-economic crisis in the manner of phoenix from the ashes of time immemorial” [8] . Without bothering itself, it concludes that the approach of the “collective unconscious is unconsciously incorrect”, and the “paradigm of archetypes”, as well as the method of semiotic interpretation, “does not clarify anything.” Separate folklorists and anthropologists share this point of view, meanwhile, the existence of the phenomenon of the unconscious has long been recognized in jurisprudence, it is described in some laws (for example, in the media law), and is actively used by political technologists. However, Kormina explains why she does not like the semiotic approach and methods of analytical psychology. She is unpleasant for the very fact of the presence in a person of something uncontrolled to the will and mind, which, in her conviction, removes the responsibility for the crime from the individual. It is more pleasant for her to explain such phenomena as violence, aggression, deviant behavior, the presence in our nature of “shameful, nasty, uncultured”, and since, according to her conviction, in a person everything is controlled by his mind, she explains the destructive behavior by the fact that “people are bad”, and bad consciously. Artemova is also inclined to explain the morals reigning in soldier and camp barracks, with the help of the term “perversion”. In my opinion, this is not a scientific, but a purely household approach to a problem that says only that researchers are also people.

This, of course, is quite difficult to analyze and explain the causes of human destructiveness, when you are faced with facts such as ritual sodistry with the aim of “lowering” - lowering in social status. I would like to declare this a perversion and reduce the problem of postulating the inevitability of evil. But what to do, let's say, with the baboons, who also symbolically use sodistry in dominant-status relationships? Will Kormina call the behavior of the baboons “shameful” and “ugly”?

Modern anthropology and ethology no longer left a single specifically human attribute, including religiosity, the beginnings of which would not be traced in higher animals. Man as “just an animal” is negligible, but great as a “symbolic animal”. Many animals are able to use and even create symbols for the purpose of communication, but only a person knows how to create symbols of symbols, thus forming an endless space for building symbolic systems. The ability to move from a monosimvol to the polysemantics and the absolute dependence of the survival of the species on symbolic activity is the only fundamental difference between the world of people and the world of animals. Accordingly, a specifically human instinct of self -preservation is the instinct of harmonization of meanings, or, as Wilfredo Pareto calls it, “instinct to combinations” [9] - instinct of system formation. The assignment of this property of consciousness to “instincts” is due to the fact that system formation is not a consequence of a person’s free choice or conscious social necessity. This is an organic property of consciousness as such. A person cannot but prevent and not structure his sensations, not find in the surrounding world correspondence, connection and significance [10] . All mythological systems are built on this property of human consciousness - the history of the universe in them begins with the structuring of chaos and the transformation of its pure energy potential into a cosmos system.

As a matter of fact, system formation as a “basic instinct” is manifested not only in cosmogonic plots, but also underlines the whole process of developing human thought on the path from mythorous interpretations to scientific knowledge.

In various mythological systems, the first gods are persons of creative power as such. In the Japanese cosmogony, this is a whole category of gods called “Musubi-but Kami”, from the verb “Musuba”-to bind, twist. And to this day, in Japanese culture, to give a sacred status to the subject is to hang a rope on it, the sacred cord of Simenav, which is a symbol of the systemic order, and therefore all that things. With the same creativity, apparently, the Indo-European primary etymon “elm” is connected-hence the “ovary of the fetus”, “knit dogs”, the ritual knitting of wreaths, inherent in the maternity ritual of the Slavs.

In my opinion, those researchers are completely right, who unite all forms of intellectual attitude to the world into a single system - the universal structure of universal consciousness: “One of the deepest, almost instinctive needs of a person is the desire for harmony, expressed in the constant streamlining, structuralization and classification of the world of the phenomenal and the world of the intelligible. It was as if a person always subconsciously felt the alienness of everything around him, his own “abandonment” and vulnerability, but, deliberately protesting against this, always sought to bring the world closer to himself, convincing himself of her kinship to his real existing (totemism), of the rationality of this exile (an animism), in the possibilities of interacting with him (magic), in his initial positive direction and the “core” essence (religion) and, finally, in cognitiveness (philosophy, science). It is obvious that the desire for harmony is essentially a desire to preserve the human race in the vital and mental planes ” [11] . It is also obvious that in the above forms the instinct of self -preservation meets exclusively an information paradigm, and this means that in some situations authorized by a local cultural tradition, the continuation of physical existence is incompatible with the existence of human. Such dilemmas, for example, are full of the social history of Japan with its regulated culture of suicide, allowing personality, having passed away, “keep my face”.

Due to the rapid spread of writing borrowed from China with a sacred attitude to the word mentioned, in Japanese culture, as in no other, the fundamental layer of cultural information has been preserved, which allows to trace the processes of cognitive system-forming from the level characteristic of higher animals, to the level of sacralization of mental categories. In the mythological arch of the “nihonseki”, the god Izanagi, equipping the world, separates the world of living from the world of the dead exactly as animals - cats, dogs, etc. [12] on the other hand, in the same Japanese mythology, there is a story with the goddess of fertility, from the parts of the body of which the vital blessings of this world appear. Accordingly, the images of organs and their functions in the archaic picture of the world take the most generalized, categorical forms.

Speaking about the archetypes of worldview in connection with physiology, we mean the symbolic and symbolic understanding of sexual function and other elementary physiological acts, up to defecation and urination. Culture largely begins with attempts to subordinate, streamlining, tabooing of natural physiological processes, with attempts to attempt as possible all the manifestations of the biological in the social sphere. В идеале культура в стремлении к контролю над природой доходит практически до полного переосмысления физиологии и переноса ее в сферу социальных отношений.

Сама постановка на языке знаков вопроса о природе физиологического переводит проблему сексуального поведения в область семиотики культуры. «Коренная ошибка фрейдизма, — пишет Ю. М. Лотман, — состоит в игнорировании того факта, что стать языком можно только ценой утраты непосредственной реальности и переведения ее в чисто формальную — "пустую" и поэтому готовую для любого содержания сферу. Сохраняя непосредственную эмоциональную (и всегда индивидуальную) реальность, свою физиологическую основу, секс не может стать универсальным языком. Для этого он должен формализоваться, полностью отделиться — как это показывает пример признающего свое поражение павиана,— от сексуальности как содержания. Попытки возвратить в физиологическую практику все те процессы, которые культура производит, в первую очередь со словом, делают не культуру метафорой секса, как утверждал Фрейд, а секс — метафорой культуры» [13] . Культурогенез, естественно, не исчерпывается символизацией физиологии, но это одна из главных его характеристик.

Соответственно актуализация физиологического символизма в современной политической культуре говорит о том, что процессы культурогенеза могут быть обратимыми. Условно говоря, у жезла вождя какого-нибудь племени может быть фаллическая семантика, и переход от тела к символу отражает семиотическую прогрессию. Но там, где обнаруживается нечто обратное — переход от символа к телу, мы видим семиотическую деградацию. Примером такой деградации символов власти, говорящей о деградации самой власти и десоциализации ее носителей, является физиологический юмор последних и общее повышение физиологического градуса в их клановых коммуникациях. Российские политики снимают друг про друга порнофильмы, ставят в вину представителям оппозиции отправление физиологических потребностей. Политическая культура, в которой президенту страны при упоминании о символе оппозиции первое, что приходит в голову, это презерватив, и в которой он в ответ на неудобный вопрос предлагает отрезать оппоненту половой орган, семиотически ничем не отличается от знаково-физиологической статусной системы отношений павианов. Только у политиков в отличие от обезьян имеются безграничные информационные возможности для выражения своих взглядов и полемики с оппонентами. И то, что они предпочитают пользоваться тем же физиологическим таксоном, что и павианы, — признак деконструкции политического поля. В упрощенной политической культуре полураспада не остается другого общего языка, кроме языка тела. Именно с этим связаны истерические законы, регулирующие все, что связано с телесностью: сексуальные связи, аборты, деторождение и т. п. Когда политики начинают охранять «генофонд нации», это значит, что нация уже приближается к уровню, когда, кроме генома, других механизмов интеграции не осталось.

Соответственно проблема России в том, что общий уровень ее правовой и политической культуры, даже на самом «верху», оказывается не выше, чем на самом «низу». Нравы и методы тюрем и казарм, где физиологические акты выступают в качестве властно-символических, мало чем отличаются от того, что мы наблюдаем в среде политической элиты.

Депутат Госдумы Алексей Митрофанов ответил на проблему «цветных революций» постановкой порнофильма «Юлия», где актеры, играющие главные роли, удивительно похожи на президента Грузии и тогдашнего премьер-министра Украины. Подобных примеров подмены смыслового аргумента физиологическим можно привести множество. Страна помнит историю с «компроматом» на генпрокурора Юрия Скуратова — видеосъемку из борделя, показанную по федеральному каналу. Такими разоблачениями (в прямом смысле слова «разоблачение») наполнен Интернет. Очевидно, что подготовкой подобных материалов на представителей политической элиты занимается целый штат специалистов. Вопрос — для чего? Какие такие открытия совершаются в этих сюжетах? В чем смысловой подтекст этих разоблачений? И какой из них вывод должны сделать телезрители, они же избиратели? Физиологизация «элитарной» политической культуры устанавливает изначально заниженные смысловые ориентиры и для культуры массовой. Подобную деградацию смыслов иллюстрирует следующий эпизод. В одной из радиопередач «Эха Москвы», комментируя слова Михаила Ходорковского, что тот не собирается никому мстить, журналист Матвей Ганапольский, имея в виду евангелиевское «подставь левую щеку», остроумно, как ему кажется, пошутил: «Ну, посмотрим, что он там в колонии будет подставлять...» [14] . «Отличный юмор. Очень знаковый, — заметил по этому поводу художник и публицист Никита Алексеев. — Он показывает: предположение, что на зоне всякого могут, а то и должны отпидарасить, совершенно естественно. Я все же имею надежду, что это не совсем так» [15] . Примеры такого рода можно множить и множить, но и приведенных достаточно для подтверждения тезиса: любовь всех тоталитарных режимов к физиологической тематике объясняется стремлением последних разрушить полисемантические связи, обеспечивающие объем и насыщенность информационного поля культуры. Этим же стремлением объясняется забота о «расовой чистоте» — от

практики Третьего рейха до инициатив депутатов Государственной Думы, пекущихся о «сохранении русского генофонда». Такая актуализация физиологического таксона нужна для национальной мобилизации, поскольку физиологическое, в условиях деградации политического, остается единственным, что понятно и близко каждому.

Та феерия абсурда, которую демонстрирует в последний год Государственная Дума, — следствие культурно-семиотического вакуума, аналогичного тому, какой мы наблюдаем в казармах и лагерях. Отсюда клановая изоляция и блокировка информационных каналов связи с мировой культурой и цивилизацией, десоциализа-ция личности, компенсаторно-демонстративное насилие и ритуальная агрессия.

Агрегация исторической памяти этноса — это миссия истинных элит, а псевдоэлиты не могут жить без мифологической анестезии, оберегающей их сознание от дискомфорта, который вносит знакомство с реальной жизнью и реальной историей. Соответственно единственным фактором культурной мобилизации в стране оказываются бессознательные мифоритуальные когнитивные алгоритмы.

Естественная иррациональность, присущая народному сознанию, в разные исторические периоды уравновешивалась просвещенностью элит, которая есть результат усилий государства или церкви. В ситуации же идеологического вакуума происходит мифопоэтическая синхронизация — государство, церковь, властные элиты начинают воспринимать мифоритуальные структуры коллективного сознания как мощный ресурс, которым легко управлять. Власть права в том, что этот ресурс мощный, но относительно того, что им в принципе можно управлять, она заблуждается.

Концепция «архаического синдрома» не безупречна, как и любая схема. Какова природа той сферы общественного и индивидуального сознания, в которой резервируется «запас» мифологических представлений, как в разных ситуациях эти представления соотносятся с психофизиологическими и биосоциальными программами, «прошитыми» в человеке? Почему социальный дискомфорт актуализирует в индивиде, причем независимо от уровня социально-культурного развития общества, базисные когнитивные структуры, архетипы сознания, противоречащие, казалось бы, доминирующей рациональной картине мира? Отчего политическая культура, этническое сознание, религиозная вера и т. п. в определенных ситуациях не только не отторгают, но и прекрасно сосуществуют с казалось бы ушедшими в небытие «доцивилизационными» формами мышления, поведения и культуры? Одного только введения понятий утопического и мифологического мышления явно недостаточно для того, чтобы ответить на эти вопросы, дать исчерпывающий анализ той или иной социокультурной ситуации, в которой актуализируются иррациональные процессы.

Семиотическая интерпретация с использованием этнографического материала социально-политических проявлений коллективного бессознательного может быть полезна для объяснения вышеперечисленных феноменов, поскольку базируется на законах функционирования информации в целом. Один из таких законов, связывающий информационную динамику с соотношением синхронных и диахронных информационных потоков, сформулировал С. А. Арутюнов в монографии 1989 года, еще до эры виртуальных технологий. Сегодня, когда эти технологии со все возрастающей скоростью создают, меняют, отменяют и снова создают социальные и когнитивные системы и структуры, теория Арутюнова приобретает все большее практическое значение [16] . Типология тех или иных человеческих сообществ, сама феноменология социальности определяется потоками синхронной и диахронной информации. Сегодня уже для всех очевидно, что повышение роли иррационального прямо связано с актуализацией синхронных коммуникаций и доминированием их над коммуникациями диахронными — историческими. Миф возрождается «не из пепла незапамятных времен», а вследствие роста социальной значимости синхронных коммуникаций. Аисторизм мышления оборачивается мифологизмом сознания, игнорированием причинно-следственных связей, отказом от формальной логики, ответственности, нравственности, морали. Мораль рождается из ответственного осознания причинно-следственных связей. Миф аисторичен, следовательно аморален. Разве мы осуждаем Ахиллеса за многочисленные убийства, Илью Муромца — за жестокое обращение с рептилиями, а Тараса Бульбу — за инфанти-цид и антисемитизм? То-то и оно...

What is a myth? Это когда мир понимается в глобальной целостности — в тотальной взаимосвязи всех компонент, во всеединстве и всепричинности явлений. В мифологической картине мира нет места ничему случайному. Она не допускает чего-либо непознанного и не объясненного в рамках символической парадигмы. Причем объяснение не предполагает анализа генезиса и динамики явлений. Космогенез не подлежит анализу, но мифологическое сознание нуждается в циклическом ритуальном его повторении. Глобальная синхронизация культурно-значимой информации во всем мире, обусловленная невиданным прогрессом телекоммуникационных систем, делает массовое сознание аисторичным и, как следствие, истеричным.

В системе ценностей традиционных обществ обида и ябеда всегда считались чем-то нехорошим. Поговорки, аналогичные русской: «На обиженных воду возят», есть во многих языках. В социуме, пребывающем в экстремальном состоянии, когда обнажаются архетипические фундаменты социальности, отношение к обиженным часто бывает и вовсе агрессивным. «Обиженный» в тюрьме — это и оскорбление, и социальная страта изгоев. Логика такого отношения проста — взаимная адаптация ради выживания. Если все начнут обижаться, случится война всех против всех. Поэтому в социуме вырабатываются универсальные механизмы предотвращения обид: провокация обиды, способствующая приобретению психической устойчивости, нейтрализующий агрессию юмор.

Родители учат детей «давать сдачу», «не быть ябедой», «не обращать внимания» на обидчиков, чтобы воспитать полноценную личность, способную выжить в более жестком мире, чем мир детской песочницы. Одна из задач воспитания и социализации в любой культурной традиции — сформировать у личности адекватность, адаптивность, резистентность, что в конечном счете эквивалентно формированию позитивной идентичности, когда человек в состоянии сам себе ответить на кантианские вопросы: «Кто я?», «Какое мое место в мире?», «На что я в нем могу рассчитывать?». Острый недостаток позитивной идентичности компенсируется негативной: «Я не знаю, кто я, но я хочу знать, чем я не являюсь, поэтому нуждаюсь в образе антипода». В этих условиях обиженность оказывается ценным компенсаторным механизмом, а образ обидчика-антипода — мерилом собственной идентичности. «Мы — не они, они — не мы». А кто, собственно говоря, мы? Не они!

Современный мир глобален, глобальным в нем становится и сообщество всевозможных обиженных. Думаю, дело здесь не в удобстве позы обиженного, а в том, что глобализация разрушает традиционную систему идентичностей в локальных культурах столь стремительно, что люди просто не успевают социализироваться в культуре глобальной. Это порождает огромные массы неолюмпенов, не знающих, кто они, но знающих, что в их неудовлетворенности виноваты не они. В их среде, как ни в какой другой, востребованы всевозможные субкультурные ниши — секты, клубы, фанатские ассоциации и т. п., — наделяющие недовольных идентичностью. Эта инфляция и духа, и разума превращает секты и даже церкви в своего рода приюты, где надеются обрести психологический комфорт те, кто не может отыскать его в себе.

Сообщества, столкнувшись с кризисом идентичности, принимаются искать «особый путь». Комплексы мешают им адекватно оценить свое место в мире, адаптироваться к нему, тем более как-то его изменить, отчего они впадают в истерику. По сути их пафос — это претензия подсистемы на роль системы, что свойственно любому фундаментализму — религиозному, экологическому и т. п. Когда часть культуры пытается заменить собой культуру в целом, она из культуры превращается в антикультуру.

Тотальность синхронных коммуникаций лишает картину мира диахронного объема и, соответственно, перспективы, а коммуникации — смысла. Общения в глобальных сетях все больше, смысла в нем все меньше. Философ В. В. Миронов называет такое состояние культуры «клиповым» [17] . Суть «клиповой культуры» (она же поп-культура) — карнавал. Только в отличие от традиционного общества, основанного на поддерживаемом элитами балансе синхронных и диахронных информационных потоков, современное глобализированное общество погружается в тотальный и перманентный карнавал, разворачивающийся в телекоммуникационных сетях, которые используются не для трансляции смыслов, но для производства трех карнавальных составляющих: смеха, агрессии, секса. И главными проводниками десемиотизации информации выступают политики-шоумены всего мира. При этом они сами оказываются во власти клиповой массовой поп-культуры, поскольку их популярность есть функция от виртуальности имиджа.

Что касается режимных сообществ, то царящий в них тотальный контроль можно уподобить тотализации массовой культуры, обусловленной глобализацией. Информационная парадигма все та же — синхронизация. Что такое армия или тюрьма, как не синхронизация индивида с тысячами других индивидов, — он здесь и сейчас, но он везде, потому что стереотипизирован, автоматизирован и обезличен. Точно так же, как пользователь чатов, ICQ, SMS и прочих коммуникационных систем.

Другое дело, что наряду с синхронными коммуникациями современные информационные технологии предоставляют невиданные ранее возможности для развития диахронных коммуникаций. Параллельно с обезличиванием, автоматизацией и стереотипизацией деятельности, выхолащиванием смыслов коммуникации в чатах и ICQ в Интернете развиваются информационные ресурсы, направленные именно на развитие диахронной, личностной и глубоко смысловой составляющей культуры. Они обеспечивают личности максимально полную и притом мгновенную самореализацию в огромной интернациональной и интерсоциальной аудитории. Аналогов информационным процессам такой интенсивности человечество не знало. Их еще предстоит осмыслить.

[1] Концепция программы «Архаический синдром в бывшем Советском Союзе. Проблемы возрождения архаического сознания в экстремальных жизненных ситуациях и в закрытых культурных средах» // Пространство и время в архаических культурах (материалы коллоквиума) / Отв. Ed. И. В. Следзевский. М., 1992. С. 78.

[2] Ibid. С. 79.

[3] Там же.

[4] Лев Самойлов (Клейн Л. С.) Этнография лагеря // Этнографическое обозрение. 1990. № 1.

[5] Кабо В. Р. Структура лагеря и архетипы сознания // Советская этнография. 1990. № 1. С. 111.

[6] Банников К. Л. Антропология экстремальных групп. М.: ИЭА РАН, 2002.

[7] Кормина Ж. В. К. Л. Банников «Антропология экстремальных групп». М., 2002 (рецензия) // Антропологический форум. 2005. № 2. С. 360.

[8] Артемова О.Ю. Охотники / собиратели и теория первобытности. М., 2004.

[9] Pareto V. Mind and Society: A Treatise on General Sociology. NT: Dover, 1963. С. 990.

[10] Noble T. Social Theory and Social Change. NY: St. Martin's Press, 2000. С. 109—110.

[11] Кармадонов О. А. Социология символа. М., 2004. С. 5.

[12] Нихон сёки. Анналы Японии / Перевод и комментарии Л. М. Ермаковой и А. М. Мещерякова. СПб., 1997. С. 125.

[13] Лотман Ю. М. Семиосфера. СПб., 2000. С. 141.

[14] «Эхо Москвы» от 31.05.2005.

[15] Алексеев Н. На нары, брат, и долой Европу! // Foreigner. М., 2005. № 20 (65). С. 7.

[16] Арутюнов С. А. Силуэты этничности на цивилизационном фоне. М.: ИНФРА-М, 2012.

[17] Миронов В. В. Университетские лекции по метафизике. М., 2005. С. 156—184.