Кино больше, чем жизнь

Главные темы Берлинского фестиваля обозначились чуть ли не с первых дней. Одна из них оппозиция: свобода и неволя. Вокруг нее, распространенной на пространстве мировой культуры, собрались важнейшие картины конкурса

«Камилла Клодель, 1915» ниспровергателя канонов и фестивального любимца Брюно Дюмона — аскетичная, суровая трагедия. Три дня заточения из жизни талантливого скульптора и музы Огюста Родена, так и не ставшей его официальной женой. По настоянию семьи она была сослана в психиатрическую лечебницу при монастыре, где провела почти 30 лет. На протяжении всего времени безуспешно молила семью забрать ее. Режиссер использует «скульптурную» стилистику, светотенью играет с объемами, фокусируя внимание на босховских или напоминающих офорты Капричос сверхкрупных планах безумных пациентов. Живые портреты несчастных «чудовищ» контрастируют с подчеркнуто сдержанным, замершим в неподвижном «сне разума» Камиллы. Прежде режиссер («Человечность» и «Фландрия») предпочитал работать с непрофесссионалами. И с французской звезды Жюльетт Бинош он словно невидимым стеком отсекает все «лишнее», привычное — оставляя суть: незащищенность, муку и почти истлевшую надежду. Бинош играет «чужую», «постороннюю» в мире безумия. Чтобы выжить, ей приходится раствориться внутри заточения. Придуманные ею ритуалы (приготовление пищи, писание дневника) — симулякры недостижимой свободы: так она создает себе кокон отстраненности.

В «Записках из мертвого дома» Достоевский писал, что каторжник решительно не может принять свою судьбу за что-то окончательное, часть действительной жизни: «Всякий каторжник чувствует, что он не у себя дома, а будто в гостях». Три дня из мученической жизни ментальной каторжницы Камиллы Клодель — крупный план ее бесконечного бедствия, которое длилось до самой смерти...

Экранизация Гийомом Никлу хрестоматийного во Франции романа Дидро «Монахиня» воспроизводит дневник юной пленницы монастыря Сюзанны Симонин, ее страдальческую жизнь: нещадные наказания, порочное влечение к юной деве матери-настоятельницы в исполнении Изабель Юппер. Запоминается сцена посвящения в монахини. Распростертые на каменном полу тела юных дев медленно накрывают белым саваном с огненным крестом в центре. Так же как и «Камилла Клодель…», фильм Никлу — бескомпромиссное антирелигиозное высказывание (не случайно Франция сегодня занимает прочное первое место в Европе по числу атеистов).

Целая серия самых разных с эстетической точки зрения фильмов основной программы демонстрировали враждебность по отношению к отдельному человеку главных институций: государства, церкви, школы (казахстанская картина «Уроки гармонии») — всего искаженного уклада современной действительности. Желтые профсоюзы защищают права работодателей, церковь — интересы высших иерархов, СМИ — правителей, масскульт и интертеймент — растворяют личность в толпе, послушном электорате. Ни семья, ни любимая профессия, судя по целому ряду картин, больше не является защитой.

Показ «Закрытого занавеса» Джафара Панахи вызвал ажиотажное внимание прессы. Напомню, известный иранский режиссер и сценарист был арестован в 2010-ом за «пропаганду против иранского государственного строя» и приговорен к лишению свободы, а также к запрету на съемки «любого фильма». В очередной раз он пренебрег отлучением от профессии. Новая работа создана Панахи совместно с иранским режиссером Камбузией Партови.

Первый долгий кадр: решетка, за которой мирно плещется море. Это аллегорическая притча об запрещенном авторе (автора попеременно играют Партови и Панахи). Он в одиночестве укрывается на вилле, плотно зашторив просторные окна, загородившись-заперевшись от полицейского мира вместе с умнейшим псом Мальчиком (Мальчик убедительно страдает при виде телевизионной картинки умерщвления нечистоплотных, с точки зрения мусульманства, собак). Он пишет сценарий запрещенного фильма. В дом «нелегально» просачивается прекрасная фантомная «муза» творца... Понятно, что шторы будут сорваны, окна разбиты, шум моря ворвется в клаустрофобический авторский мир... Сам сценарист задумает и раздумает топиться: «Жизнь больше, чем работа» (с помощью обратной съемки он споро выбежит из моря). В финале автор погрузится вместе с Мальчиком в машину. Последний кадр: море без решетки.

Излишне театральный, не лучший фильм замечательного режиссера, тем не менее, вызывает уважение. На пресс-конференции Партови всячески уверял журналистов, что их картина не имеет отношения к политике. Тем не менее, «Закрытый занавес» — фильм-поступок, верный роденовскому завету «Подлинный художник выражает то, что думает, не страшась противодействия вековых предрассудков». В день показа группа журналистов вышла с плакатами ис картонными портретами режиссера, на которых было написано: «Здесь должен был быть Джафар Панахи». По идее, жюри должно хотя бы из профессиональной солидарности отметить иранскую картину. Рискующий своим будущим режиссер вопреки постулатам, заявленным в фильме, утверждает другую правду: «Кино больше чем жизнь».

На протяжении всего фестиваля любопытно было следить как по поводу чуть ли не каждого фильма поляризовались мнения критиков. Не принятая многими эстетами доброкачественная чилийская любовная драма «Глория» , в рейтинге фестивального журнала Screen вышла на первую строчку. Глории (Паулина Гарсиа) под 60, дети давно выросли. Но оптимистическая дама не собирается ставить на себе крест, и спасается от одиночества, посещая вечеринки с танцами. (Замечу в скобках: тема кризиса зрелого возраста одна из центральных в современном мировом кинематографе. Правда в России подобным картинам, независимо от их качества, путь на экран заказан — зритель на них не идет.) Режиссер Себастьян Лелио рассказывает историю трудной возрастной любви. На плечах пожилого избранника Глории, хозяина пентбольного клуба — пуд отвественности за бывшую (тут всегда надо ставить знак вопроса) семью. Лучшая визуальная метафора фильма: на диване в пустой гостиной два тела: ветшающая Глория и лысая кошка соседа, приходящая без спроса «сама по себе». Две сникшие дранные кошки — символ бесперспективного одиночества. Фильм абсолютно зрительский, без фестивального замаха, но критики тоже люди. Когда Глория, оскорбленная трусливым побегом замшелого Ромео, расстреливает его на пороге «бывшего» дома пентбольными шариками, зал аплодирует.

Две немолодые малопривлекательные лесбиянки разделяют постель в экстравагантном игровом трагифарсе известного канадского документалиста режиссера Дени Котэ «Вик + Фло видали медведя» . В их прошлом — тюрьма, в настоящем — страх, в будущем — неизвестность. Их представления о семье и личном счастье зыбки, мечты — безнадежны.

Румынская «Поза ребенка» Калина Петера Нетцера — семейный портрет в интерьере беды. 34-летний сын героини фильма Корнелии (Лиминиты Георгиу) сбивает на большой скорости ребенка. Семья Корнелии принадлежит к истеблишменту. Для «новых румын», как и для новых русских нет невозможного. Корнелия включает на полную мощь механизм спасения своего «ребенка»: адвокаты, связи, деньги — все идет в «ход прекращения дела». Кульминация фильма: Корнелия приходит в дом к убитым горем родителям погибшего мальчика, простым бедным людям. Искренне плачет вместе с ними над общей бедой. Но внутренняя «механика» продолжает свою работу. Моля о снисхождении она твердит: «Ведь у вас двое детей, а у меня один…» И все же главная тема фильма — непреодолимый разрыв между детьми и родителями. Беззаветная материнская любовь Корнелии, воспитывающей, спасающей, жертвующей собой ради сына («Я готова отдать за него не только руку, но жизнь») похожа на любовь спрута, душащего дитя в своих объятиях. «Дай мне первому тебе позвонить хоть раз в жизни! — бросает в лицо несчастливой матери ее понурый «единственный ребенок». Корнелии не дано понять, за что он ее ненавидит. Крупные бенефисные актерские работы Паулины Гарсиа («Глория») и Лиминиты Георгиу («Поза ребенка») в равной степени рассчитывали на приз за лучшую женскую роль. Впрочем, каким бы ни было решение жюри под верховодством Вонг Кар-Вая (текст пишется до вынесения вердикта судей), у самоотверженной Жюльетт Бинош, на мой взгляд, в этом показе нет конкурентов.

На 63-ем Берлинском кинофестивале обозначилась еще одна особенность. Трудней всего было попасть на показы классики: фильмы Элиа Казана, Альфреда Хичкока, Ханса Хайнца Эверса, Ясуджиро Озу. Похоже, известие о смерти пленочного кино было преждевременным. В мир тотальной гегемонии цифры и аттракциона приходит мода на классическое кино всех времен и народов. Конечно, мода эта не охватит миллионы. Просто авторское кино превратится в изысканное камерное времяпрепровождение для избранных почитателей, как посещение классических концертов или слушание виниловых пластинок. В конце концов свободный выбор этого меньшинства индивидуумов и определит возможность будущего кино как искусства.