«Если об этой истории не узнают все — чего мы будем стоить тогда!»

Мы публикуем из архива истории инакомыслия в СССР Международного Мемориала (Ф.102. Оп.1. Д.78) машинописную перепечатку письма политзаключенной Юлии Вознесенской. Примечания (Ю.В. — это сама Юлия Вознесенская) сделаны адресатом — Н.Л. (Натальей Лесниченко). Часть этого письма была опубликована в «Хронике текущих событий» № 47. Письмо написано около (но не ранее) 23.08.1977 г. во время этапа из Воркуты в лагерь, расположенный в поселке Бозой Иркутской области.Юлия Николаевна Окулова (Вознесенская — литературный псевдоним) родилась в 1940 году в Ленинграде. В середине 1970-х активно участвовала в самиздатской деятельности: редактор антологии неформальной поэзии «Лепта» (1975), альманаха «Мера времени» (1976, в свет не вышел), соредактор самиздатского журнала «Часы» (с 1976). «Уличная» активность ей тоже была не чужда: участвовала в подготовке и самой попытке проведения митинга в годовщину восстания декабристов (1975), одна из организаторов петиции в Ленгорисполком с требованием установить памятник жертвам сталинских репрессий (1976), участвовала в нанесении правозащитных надписей (в частности, лозунга «Свободу политзаключенным») на зданиях и городском транспорте (1976). В 1976 году была арестована, обвинена в «распространении заведомо ложных измышлений…" и осуждена на 5 лет ссылки (отбывала на Воркуте). Летом 1977 года была приговорена к 2 годам лагеря за самовольное оставление места ссылки. Наказание отбывала в иркутском лагере, после освобождения — соредактор самиздатских альманахов „Женщина и Россия“ (1979) и „Мария“ (1980). В 1980 году эмигрировала в Германию.Вот теперь уже всё, вот теперь я уже видела самое страшное. Больше мне ничего не покажут, можно уже и назад возвращаться: дошла до их предела и за предел заглянула. Читайте. …Привели меня с попутчицей в камеру 247 уже глубокой ночью. Грязь непролазная. Но сил у нас не было, забрались на шконки /нары — Н./ и уснули мёртвым сном. Утром засучили рукава и вычистили эти авгиевы конюшни. Только пожили день в чистоте, как вдруг — этап из колонии малолетних преступников, из Томска. …Компания живописная до крайности, есть просто красавицы. Всем только что исполнилось по 18 лет, вот их и развозят по взрослым колониям. Чувствуется, что очень дружно живут: одна девочка на этапе заболела, так они ее почти на руках принесли, уложили на лучшее место, напоили чаем, укутали своими бедными тряпками. …Через час их перевели в другую камеру. …22 мая меня с попутчицей предупреждают о завтрашнем этапе и ведут в баню. По дороге к нам присоединяются бывшие малолетки. С ними опять больная. Высокая температура, бред, резкие боли в животе и понос. Спрашиваю: „Врача вызывали?“ „Вызывали. Дала несколько таблеток и сказала, что может идти на этап“.Шумно, с песнями, стая раздевается и нас ведут под душ. Душевая метров 6, от силы 8. Нас человек 20. Стоим плотненько. И вдруг-ка-ак хлынет кипяток! Мы шарахнулись к стенам, закричали. Через минуту хлынул ледяной душ; потом снова кипяток! Настоящий кипяток, Наташа, до ожогов! Я сначала подумала, что у них там что-то просто сломалось в их банной механике. Загрохотала я изо всех сил голой пяткой по дверям. Подошла ментовка /в данном случае — женщина — работник охраны — Н./ Объясняю ей, что душ испортился, а она смеется. Я в ярость: „Открывайте немедленно!“. Тотчас пошла нормальная вода. Мы отдышались, стали намыливать волосы. И тут вдруг всё прекратилось — воду выключили: „Выходите!“. А у нас у всех головы в пене. Уже в истерике требуем, чтобы включили воду. Включают. Кипяток. Потом ледяную. Все опять у стен, визжат, трут глаза. Распахивают дверь: „Выходите“. Кое-как сполоснув лицо холодной водой, девчонки выскакивают в коридор. Мы с попутчицей плюём на всё и смываем с себя мыло холодной водой. Ментовка надрывается, но мы не обращаем внимания. Воду перекрывают совсем и тогда только выходим. А девчонки толпятся тут же возле дверей душевой и орут, как резаные. Мы ничего не понимаем, стоим в дверях. Рядом с нами надзирательница и врач, парень лет 25-ти. Оба чем-то очень довольны. Ментовка орёт: „Идите, идите, ничего с вами не случится!“. Девчонки побежали по коридору. Оказывается, вдоль коридора стояли мужики — надзиратели и парни из хозобслуги /заключенные, работающие по уборке тюрьмы, маляры и т. п. — Н/. Стоят и ржут над беднягами, а те бегут по коридору. Я давно поняла, что это мытье на этапах всегда сопровождается подглядыванием и приобрела вредную привычку мыться в рубашонке. Я не побежала, а спокойно вышла к развлекающимся мужичкам и выдала им несколько ласковых слов, а потом подошла к врачу и к дежурному надзирателю и поблагодарила их: „Я читала о подобных вещах у Солженицына, видела подобные сцены в „Обыкновенном фашизме“ Ромма, но никогда не думала, что мне выпадет счастье самой присутствовать при фашистских развлечениях. Большое спасибо, вы дали мне отличный материал!“. Прибалдели, примолкли, а я, вильнув мокрым хвостом, спокойно прошла по живому коридору. Ни одна собака не скалилась. А вот я была готова рычать от злости, особенно на бабу, меня просто трясло, но не от холодной воды.Вернулись в камеру, собрали вещи на этап и легли спать. Ночью слышим вдруг крики со стороны камеры молодняка. Кричат „маму“ и не поймешь чего. Потом всё смолкло, но мы не спали. Спустя некоторое время — опять крики. „Наверное, их повели на этап“,- решили мы и стали ждать, когда придут за нами. Они такие шумные, эти девушки, что мы не очень-то реагировали на крики.А на следующий день их опять переводят к нам, и вот тут-то мы узнали, что это были за крики. Я все записала с их слов.21 августа в Новосибирскую тюрьму из ВТК-2 /Воспитательно-трудовая колония/ прибыл этап девушек, следующих во взрослые колонии — 22 человека. На этапе 2 девушки заболели: у Лизы Максимовой был сердечный приступ, у Иры Крупеньковой начался жар и понос /я о ней писала. А по зонам сейчас идет эпидемия кишечных заболеваний, везде карантин/. Врачи в Новосибирске никакой помощи не оказали, с этапа не сняли. Утром 22 девушек водили в баню. Днем объявили об этапе. По правилам перед этапом водят в баню, и вечером их повели во второй раз. Они не хотели идти, объясняли, что уже мылись утром, но идти заставили даже больную Иру Крупенькову. О бесплатном стриптизе я уже писала — сама попала под издевательство, рассчитанное на безответность малолеток.После бани некоторые девочки сразу легли спать, а некоторые начали готовиться к этапу. Днём они пели песни, и по этому поводу надзиратель с ними скандалил. Девочки потом говорили мне, что в колонии им никто не запрещал петь, и запрету надзирателя они не придали значения, не поверили, что в тюрьме запрещено петь. Старшина пригрозил им расправой: „Вы еще наших порядков не знаете, но я вам кое-что покажу на прощанье“».Вечером никто не пел, не было даже особой болтовни — готовились в дорогу.В двенадцатом часу ночи открылась дверь и появились 2 дежурных надзирателя с пожарным шлангом в руках. «Мы вам устроим на прощанье баньку!» — заявили они. В коридоре стояли ещё надзиратели. …Двое вошли в камеру и начали поливать девчонок, сильным напором холодной струи они гоняли их по камере. Многие были раздеты. Потом один поливал и бил их шлангом, а другой по одной вышвыривал их в коридор. В коридоре двумя шеренгами стоял вызванный дежурным тюремный резерв. Девушек пропустили сквозь строй около 24 человек. Били их кулаками, шлангом, ключами. Потом погнали их подвальными коридорами в боксы. Коридоры эти сырые, грязные, на полу лужи, света почти нет. Девочки бежали полуголые, босые. Больные вместе со здоровыми. Из подвала стали выводить в коридор к боксам. Вояки их обогнали другим коридором и ждали, построившись снова в две шеренги. Их второй раз пропустили сквозь строй. Всех заперли в бокс на 4 человека — 21 девушку /одну отсадили накануне за драку в камере — кажется, за это/. Заговорили между собой о том, что нужно кого-то заставить убрать камеру. 5 девушек выпустили и повели обратно в камеру: «Через 10 минут не уберёте — повторим». В камере был перевернут стол, постели залиты, вода стояла по щиколотку.В боксе девочки боялись разговаривать даже шепотом. Они начали задыхаться /В этих боксах и одной-то через полчаса нечем дышать! — Ю.В./ Из коридора неслись издевательства, угрозы. Им грозили наручниками, смирительными рубашками, новыми побоями. Минут через 10 все уже задыхались. Первая потеряла сознание Света Медведева. Девочки начали стучать в дверь, просить выпустить их, вынести Свету. «Когда ноги протянет, тогда откроем." Но дверь все-таки открыли минут через 15. Дежурная баба приказала положить ее на пол и снова идти в бокс.Света пришла в себя уже в санчасти. Медики посмотрели ее дело, узнали, что она больна, поинтересовались, почему она едет не с врачом. В присутствии Светы в санчасть сообщили — по телефону, что у Наташи Качулиной начался припадок эпилепсии /болеет с детства — Ю./. Врач заявила дежурным: «Что заслужили, пусть то и получают. Они притворяются»./Когда на следующий день я потребовала от начальника санчасти осмотра всех избитых и начать расследование, она задала мне интересный вопрос: «А почему вы не поинтересуетесь, за что им попало? Может быть, они этого заслужили!». И только убедившись в том, что девочки действительно никаких особенных нарушений не совершили, тюремные власти начали расследование, допросили всех потерпевших и обещали наказать виновных. Ох, не верю я в эти обещания — уж очень мало начальство удивилось этой истории! — Ю.В./.