Sponsored | Colta.ru

Everything that did not concern study in school was made by Luda Bukolaeva with genuine pleasure. Even once with her deep filthy autumn I went all daylight veterans of the Great Revolution, and by that time they had not yet been able to and lived in abundance in our area.
The topographic plan for bypass was thought out by me - from the addresses closest to the school to the far on the edge of the territory of our region. Several postcards were laid out by the corresponding order, the light stack of dry waffle cakes cracked and rustled in my special bag, captured for this case from the house. The bunch of bouquets of cloves, protracted into fragile, crispy on the autumn coolness of cellophane, carried a smiling in the inner, but clearly visible smile of Luda before me, like a girl who loved flowers very much. It seemed that the oncoming passers -by were giving way to her, they recognize her, like a beneficiary, covered by a triumph and a flurry of applause.
We had to spread these waffle factories in the infernal sprinkle (I looked into one box, turning the edge of the soft cover slightly, and even broke off the corner to the test, although I did not like waffles), which was actually a frank mockery above the toothless, and put a winding bun from scarlet carbacons in cellophane.
Everything was nothing. Luda, not without difficulty, read directly from the postcard, blowing from below the bangs, allegedly preventing her from seeing the letters:
- Deeply Reasonable Peter Aristarkhovich, Alexander Ilyich, deeply learned Seraphim Oscarovna, etc.
And because of her forgetfulness, I continued to cheerfully ram the formulas by heart:
-On behalf of and on behalf of secondary school No. 4 of the Volzhsky district of the city of Saratov, we congratulate you on such and such an anniversary of our Great October Socialist Revolution. We wish you: cheerful mood ...
Here I expressively went into a pause, silent, and Luda entered at the end of our play and spoke without looking into the text:
- ... and good health!
She was able to overcome this phrase.
It looked tile in total.
Sometimes, like a village carol, they gave modest sweets in drying pieces of paper - iris or caramel, no better; And Luda, taking everything to herself with my knightly attitude to her, made a deep Knicksen at the threshold, not having a relationship for the holiday; And where did she learn such subtlety? Well, not at home.
But sometimes some gallant oddities with a ornate theatrical flair suddenly popped up in it, she could adopt them, say, in the cinema or come up with herself, playing a certain internal, invisible game of anyone.
So we are a strange couple - ahead I with a bag, paving the way, and thoughtless people with the undermined bouquets followed - bypassed several veteran dwellings, and, of course, we did not discuss what we saw in different abode of the absurd and moron revolutionaries and revolutionaries; And there was a lot of interesting things in front of us - and wild, and strange, and odorous, and elaborate, and noisy - but you should not narrate about it, since the main visit, which is still a strange excitement in me, was postponed to the very end.
I noticed how Lyuda is deeply busy with something of her, silent, how in some Empires inaccessible to me; She did not worry about the autumn banal time of this day, stepping in her shoes on broken sidewalks simply by heart, somnambulically (we, I thought, could flan so much for a week)-here she as if with restrained satisfaction, as if recognizing the successful, showered with flowers, a young mysterious person, might walking somewhere after a successful public performances ...
It was impossible to check my speculations, because she was, as you know, was closed and silent.
There was something mysterious in the fifth address, I already knew this and was a little worried. So Lyuda, who holds the last cellophane clove bouquet, who was alone at the chest, who appeared alone Kutsyz, beggarly and very formal, approached the last “congratulatory address”.
It must be immediately emphasized that this was one of the best houses of the city, deployed by a sail on a high embankment towards the autumn, ready to get the Volga. The stone sail was washed by cold drafts, blowing from the Volga region at that time. On a piece of paper attached to the waffle cake-shabby, sarcastically fidgeting the box, it was it that I already tried it, it was just: it was just:
Comrade Kummeeva Yuuusu!
Only two words with the title "Comrade".
And completely without middle name.
There was also a congratulatory postcard, like everyone else, with a firing with a single uterus of “Aurora” and a hazelly shelturned clove on a red ribbon-flip, scribbled on the back to the school secretary, full of dureshka and terrible wrecking.
In the previous ones, everything was approximately the same: the respected comrade Peter Aristarkhovich is such and such, Alexander Ilyich is such and such. And here - only Comrade. They kummeeva Juuusu ... and exclamation. Even the usual navigation of the “respected” or “respected” was gloating absent.
Of course, I realized right away that we would meet a completely non-Russian creature, but to find out in advance what kind of gender it would be, so that because of the closed door, it was impossible to correctly build a brief conversation with decent appeals so that the door was calmly opened, from this signature it was impossible not to return to the school-it’s too late.
A piece of paper with this "Comrade. They kummeeved the yuusu, ”attached to the cake, confused me, even when I lifted the lid to slide the corners of this cake.
What to do now?
Back up?
Get pushing into the urn a congratulatory frail cake with a bouquet?
Here is the picture, however ... The pioneer is sticking a cake and a bouquet in the ballot box!
For tomorrow, this last visit cannot be transferred in any way, since today is the sixth, and tomorrow is not considered at all.

And here he is, a solemn house where Yuuusu Kummeeva lives or, conversely, Kummeeva Yuuusu was impregnable and formidable, among the stunted old, lying classicist houses of the embankment, covered with all sorts of palisades overgrown with all sorts of nonsense. The multi -storey and arrogant, lined with a grater with a stone, and the tall lifetime of the half -columns were crowned with the ionic hair of the capitals.
The facade was all strewn with symbolic sores and abundant sores of already indistinguishable, waking up cement garbage of the coats of arms. Here and there, medical sickles in deep cartouches proudly froze, grabbing something so disagreement, they alternated with decisive hammers that talked this crossed out. Some convexity gaped with a crumbling middle, where now, like in hollows, birds lived in the middle of the other heroic of the Soviet style.
Now this house has become a parody of the materialistic temple of the altar, staged by the Mogicans of the past on the Volga Skose.
With one type of facade, the house was supposed to instruct unstable adherents that have been lulling on its beauty - that they, small little people, will also be completely and for a long time to crumble for a long time, until they will be dilapidated and might in the devil’s gorch of the heroic abrasadabra of past victories, also becoming universal edification.
The house was a special pantheon of the past time, which seemed to the naive contemplators as it was removed from its origins more and more enviable, heroic, inimitably beautiful and, in general, completely heroic.
So is it worth it to enter?
You can’t ask Luda advice.
In general, the worst fears came true.
The staircase, fortunately, fragrantly fragrant habitually - cat and human.
“But what else should the staircase smell like?” - I thought, passing with Luda past the crossed out and scratched walls to the elevator. - Even in such a house.
It’s good that a decrepit elevator worked, albeit with a roar, creak and trembling. The floor button responded with such a convulsion that I thought - now it would have to be pulled with his own load, as if they had got into a weight of walkers.
On the high floor, we were opened after a long sober in the exceptional tied up navel in a copper plate, on it the oval was pronounced the very name that did not clarify anything to me, and after a long look at the crack on a shiny chain, where I spoke, as the hero in the embrasure, showing a password - a bundle of cloves, they say nothing, they just congratulate you. The sponsored (actually - patronessing) secondary school number four. You know all this well ...
I turned to a pale eye peering into the gap and the whole obscure organism simply on “you” that has no gender:
-Once upon a time, “respected you”, pioneering patronage over you, you know this very well, open it with your good chefs or take everything brought through a chain, but then do not be offended and don’t call, everything will somehow crawl, and we will go home, but we must congratulate you, “respectful,” words are self-determined. We will only congratulate you with cloves and a surprise cake and immediately leave you, right right away, we can not go inside and do not trample on you. No need to be so afraid of us, please, actually open us for real, the cake will enter sideways, and cloves may break.
“After all, you participated in the revolution, Comrade Yuuusu Kummeeva, however,” I said an impersonal formula.
From the gap on the stairwell, where we were still stomped, the spirit of the senile drafts oozed generously, as if in the mill were soaked in pink pollen of no one needs a plastic jaw. In the house, probably, someone still lived, who was not needed for a long time. It’s scary to think who.
And we entered the beautiful hallway, in someone else's air, as in a tickling greenhouse, full of flying web, and from them, not existing, I wanted to dismiss.
The sensitive Luda did so, looking like a long bang, which falls into her eyes. But in fact, her bang did not cover her anything. She seemed to take a veil falling from the hat, and I noticed how sweet it was.

- Nuu, Itaack, Traastaywyte, Teetti. He seals, parasitous cheffs, Syutta. SepafeiteES, I am submissively, luppy, Takkok Skkasatt, Sheffs TorokoKyeeeee.

This creature appeared before us. It was fabulous. He was wearing a camisole, a livery, a front dress. As if we had entered the scenes of the theater and the old play is already in full swing.
It was necessary to see this - neither give nor take a dry old woman in a soft luxurious long dressing gown, tied with a sash with beautiful generous brushes. A sinewy neck exalted the old head. Some, burning hair were neatly cut into an artistic bracket and separated by a oblique parting, but an ordinary comb that holds a hairstyle on the back of all sorts of hated old women, like, for example, Serafime Oscarovna, apparently eating his chef cake at this hour, was glaringly absent. The comb could actually simply fall out somewhere, which often happens. The discussion did not subside in me.
I stared at the small even for an ordinary old creature, shod in unusual elegant slippers without asses. My grandfather would not put on such up! The drapery of the dressing gown covered thin white legs to the middle of the legs. Neither a stocking nor a leg ... polished to smooth whiteness, the surface of the skinny legs also reported anything.
I was embarrassed by some sour or salty shower, diverging by a weak cloud from the creature-the old women still smell where the messenger, as I thought. I was a very observant boy.
Hints like tinted lips, perfume pouting, abundance of rings on the fingers, earrings in the ears or at least some thread of beads on the neck, so beloved by the old women, was not. Not a single objective clue.
Who is it, I could not guess.
I turned on to Luda.
Her face was exalted, abstract and because of this somewhat surprised, although she was not surprised at anything, as always, because she did not accept another expression.

But ... and I breathed out with relief, and almost joyfully not gasped!
In the soft gate of the dressing gown on the chest of the old creature, long straight hairs were whitewashing, even at some density, which would have already been a very magical overgrowing for the old woman. If this is not a fairy, of course.
Yes, in front of us was the absolute grandfather-grandfather-daughter in every sense, a real-permanent old old-old old man-old-old man.
And I said loudly and joyfully:
-Hehe!
I instantly went through all the synonyms of the title “Old Man”, “Starcher”, “Grandfather”, “Dad”, “Dad”, boldly resting (but it was only with joy) at the very bad - “insurance” at the very end of my sophisticated list.
And I loved him for this certainty for a moment, like a wonderful rich relative - for many years I missed him so long.

Nobody inhabited the apartment in the apartment, this old man in an unimaginable robe was completely self -sufficient, beautiful, separate from the whole world as an old man. And therefore, everywhere it was not only very clean, but simply exclusively neatly, and nothing was thrown, not shredded, not puzzled, not fertilized and not planted, like all other revolutionaries, without exception, whom we have visited today. But it is unlikely that everything was wiped in his house with alcohol, although they raptily rubbed something brilliant and slippery.
I looked at the hanger and a small-sized, just children's shoes placed below on a rug with a ranking. Yes, no doubt - here no one, except him, a 100 % small old man, did not live.
And the real he threw us a soft, like a pure vetoshka, a phrase in a high register of a long exaggerated accent, and because of the height and softness of his tone, by the way (and I grinned inwardly!), It should not have been that he was a hundred percent old man, not an old woman. Apparently, he suspected something and experienced me, but I also underwent underground lessons and read about all sorts of dressing for revolutionaries. I was already unshakable.
- Nuu, Itaack, Traastaywyte, Teetti. He seals, parasitous cheffs, Syutta. SepafeiteES, I am submissively, luppy, Takkok Skkasatt, Sheffs TorokoKyeeeee.
When Luda bent to the boots, she was softly, but strictly said:
- Orthn Nae Apleett, Lupeous Taesochka Shefff. Just fytri tutt.
In the corner of the spacious hallway, I was surprised to notice the openwork cylinder from the reed, and in it - a black cane with a white knob, and a thin umbrella, and a tall bell, embedded from the light horn of the animal, apparently killed by the owner in honest Lovewials. I admit, I was puzzled by such unprecedented things, but it was useless to pushing Luda to the side, she saw something completely different and immature-her own, which she saw constantly.
We hit the far -swept yacht, ascended by magical power to the high floor of the city house on the steep bank of the embankment. Behind the door open, a huge room extended, whose walls parted somewhere, or rather, not a room, but a whole hall.
And one step was enough to feel - through the mirror windows of incredible beauty of the cabinets oozes, interfering with a muffled inner shine, the hidden spirit of objects that never smelling - the cold slippery of sacrificial bowls and the prize cups of granular and smooth glass and the sticky chill of triumphant figures, as if all this is now a polypo It will sigh, move from its places and beat. For some reason, I was sure that somewhere else in a prominent place the fighting saber should shine in the golden scabbard, but immediately trying to look at these miracles in a strange house was embarrassed.

This beautiful hall, where we entered, resembled a glazed casket, and the purest captain’s bridge, and a wardroom with a dull of all kinds of amazing details. We entered into a curly carpet, and in three tall windows, falling over to the low autumn horizon with an oxidized lead along the edges, the Volga blurred, wide, flat and so cold.
Housing comrade Yuuusu Kummeeva (or vice versa, it was completely unimportant) was defiantly luxurious, about who he was in the past state time, one could only guess-these huge windows on the Volga, the open double cut doors, leading to the incomprehensible depths of housing, increased a sense of anxiety that someone would come out of them to see, not to feel, not to feel, not to feel, not Touching, laid out in the museum accuracy of the beautiful things of an unclear purpose, to look into the telescope shining with copper wheels on a wooden triplet in front of the window of the window, maybe on the shelf, leaving on the other side in the Volga Void in order to die in the righteous battle forever.
The owner seated us on the sofa and sat on a wide flat puff opposite, putting a white bony leg out of the smell of a dressing gown on another, dangling a foot in a leather slipper without an ass. Are children the ancient old people are embarrassed? He sat surprisingly directly, I noticed it, as I was always scolded for bad posture.

The most important thing was before us, the center of all this splendor-in the golden frame, a waist portrait of a brave officer with a very bright beaver, with indifferent, somewhat dissolved in the harvesting cold transparency with eyes. The officer was dressed in a protective jacket with stripes, an order in the outlet burned on his chest with a gunshot wound. On his sculptural trunk there was no one folding, as if he was cast or over. The portrait occupied literally half a wall and reached the ceiling. Hands of the brave comrade Юуусю Куммеевали были скрещены героически и умиротворенно, и за его спиной в полном развороте пестрела карта колоссального государства с нетающей полярной шапкой, восточный край был сокрыт зеленой драпировкой кулисы, так похожей на настоящую, что ее хотелось отдернуть, чтобы разглядеть топографические подробности мегастраны или прогнать спрятавшегося там.
Я никогда таких портретов в квартирах граждан не наблюдал и просто обалдел. Я с почтительным стеснением, вдруг обуявшим меня, протянул постаревшему выдающемуся человеку с этого портрета ничтожную открытку и постыдный тортик, и Люда с обычным своим недоуменным выражением небожительницы захрустела целлофановой оберткой, и мне показалось, что от небывалого зрелища букетик почти что остекленел и при передаче в руки героя, представшего нам, непременно разобьется в крошево.
Итак, мы скромно сидели напротив его молодого портрета, и он с удовольствием поглядывал на нас, глазеющих на него, нарисованного по реалистическому канону во всем победном блеске. Но Люда не в счет, так как она всегда видела вовсе не то, на что смотрела, она просто глазела в силу своей природной мимической анатомии. Скорее всего, она не поняла общности старого хозяина и его прошлого изображения. Картина и картина, ну с дяденькой…
Старик стал с неприязнью, как-то брезгливо разглядывать подарочную открытку с ватным пыхом героического крейсера «Аврора». Он держал ее двумя пальцами ниже линии своего зрения на расстоянии вытянутой руки. Лицо его обуяла брезгливость, и я подумал, что мы невзначай что-то нехорошее по открытке размазали. На его худое запястье съехали тяжелые желтые часы с массивным браслетом. Крупную писанину на обороте он различил без очков и в этот поздравительный текст уставился как-то уже совсем зло. Его тонкие губы подобрались, и он произнес замедленно-брезгливо, будто мы должны выучить его урок и он успеет нас несколько раз проверить и поставить оценки:
— Фот, фезтэ плэбэи! Никоктта, тэтти, так нэ пишиттэ, слэшитэ меня! Это стиль там-лилипуток.
Он перевел на нас посветлевшие глаза, сидящие глубоко в черепе молочными пристальными стекляшками. Он понял, что про дам-лилипуток советские пионеры ничего не знают.
— Это феликая книга «Кулливэээр». Натта знать классику. Классикаа, даа! Так пишут только рэсолюссии. Наискосокк никокта нелься. И чему вас учаттт?! Таммм…
Он неопределенно махнул в сторону «там».
До меня дошло слово «резолюции».
Он поднялся с шуршанием, будто стал от раздражения пергаментным, и бодро вышел, пахнув в нас каким-то сжатым соленым духом, то ли разломленной воблы, то ли разрезанного вдоль соленого огурца. Этот дух, натолкнувший меня на размышление о его поле, как-то не соотносился с роскошью и чистотой его жилища. В соседнем помещении скрипнули и охнули створки, видимо, книжного шкафа, и он быстро вернулся уже очень довольный, в руках его был невеликий пухлый томик.
— Фот, посмотриттэ, тети, — этти картинки… их накрафировал сам Гранффиль! Прэлэсть! Classic! Кааааак йааа мааалчииик люпппииллл читааать «Кулливэээээр». Я читал английский «Кулливэээээр». А фы тете занете…

Он осекся.
Он говорил с мягким неодолимым нажимом, замедленно, словно заставлял телескопические гласные вдвигаться одна в другую или набирал шприц, вытягивая поршень своего акцента, иссушая нашу возможную речь, и я помалкивал (Люда и подавно). Я чувствовал, что все сказанное мною станет мороком, пряжей безвременного кокона, в нем путался только один-единственный главный очень старый мальчик на свете, тов. Юуусю Куммеевали. Но в то, что он когда-то был по-настоящему «каааак йааа мааалчииик», поверить было невозможно.
Его развитие и старение вело отсчет от портретного молодца на фоне карты. Он и сейчас был прекрасен все той же бледной красой мотыля, просидевшего время, предшествовавшее портретированию, там, куда не падал прямой солнечный свет.

Мы с Людой листали книжку с частыми картинками в полном молчании. Картинки, мелкие и в целую страничку, были, конечно, чрезвычайно привлекательны. Художник искусно глумился надо всем на свете, издевался всячески, и мне, вообще любившему карикатуры и практиковавшему подрисовывание носов, языков, ушей и прочего всяким газетным политдеятелям (а мы закрывали газетами парты, чтобы не портить их сразу напрямую), эти картинки очень понравились, но от чопорной Люды просто шло волной тупое непонимание. Будто она разглядывала иероглифы.
Потому я сдерживался и не смел вслух громко захихикать над тем, как мужичонку затолкали в гигантскую мозговую кость прямо с головой, или в самом начале тома — какой-то великан мочился на горящий игрушечный город, низвергал на кровли струю будто из брандспойта, или еще вот — напуганный человечек-мужчина величиной с мышь лез по раздетой тетеньке, длинным лицом напоминающей Люду, только без серег, еще обезьяны-люди гадили в густых кустах, и сбрендивший ученый восторгался чем-то непристойным в колбе, и какие-то полусгнившие старики что-то друг другу показывали, мерзко шамкая.
Безусловно, это была прекраснейшая книга, если в ней такие картинки.
И я сам перелистывал ломкие странички, а Люда смотрела мимо скабрезных рисунков в пол на орнамент ковра, в его густой бахроме она прятала ноги в уличных ботиночках. Она, наверное, думала: как славно, что для тепла она не облачилась в синие физкультурные штаны под платье, невзирая на материны уговоры, а пошла разносить подарки в плотных чулках, словно взрослая старших классов, будто уже совсем девушка. Мне было заметно, как по нитяным чулкам, обтянувшим ее коленки, едва заметно ползут продольные червячки аккуратнейшей штопки, поймавшей поползшие петельки.
Я понял на годы вперед, как-то заранее своему теперешнему пониманию, наблюдая ее впервые так близко, что же в ней окажется со временем главным. Та граница, что образовывали ее оболочки, — ведь тело и одежда были очень зыбкими, и она сама, настоящая Люда, будто боялась просочиться сквозь них, как дым из наволочки, и она оправляла себя как-то немного мимо, на вырост, будто знала о себе истинного будущего девичьего и женского размера.
Наверное, среди такой роскоши быть обутой в простую уличную обувь ей было стыдно.
И у тов. Юуусю Куммеевали совершенно не было настоящих детских книжек с картинками для скромной нелюбопытной Люды.
Старик молча поглядывал на нас, и я почуял холодную скользкую стекляшку его взгляда на всяких местах своего существа; он все про нас, невежественных пионеров, быстро понял. И я совершенно его не умилил.
Он забрал из моих рук томик, схлопнул его и сухо спросил, нехорошо хихикнув. И я, кажется, услышал, как в его голове чпокнула с задержкой искусственная челюсть:
— Ааа каакк прохотитт обучэниэ нааук, пионээры?
— Проходит обучение средне.
Я просто свои и Людины школьные достижения поделил пополам, зачем шефам лгать...
В подозрительно большом по тем временам телевизоре с выключенным звуком шло какое-то торжественное заседание на фоне развернутого огромного знамени с силуэтом вождя. Comrade Юуусю Куммеевали хмыкнул в сторону человека-Брежнева на трибуне, зажевывающего мертвым ртом бессловно речь с листа, непонятное мне слово, и я запомнил его бессмысленно, как изысканную фонему:
— Рэнэгат, тьпффу...
Брежнев-ренегат-тьпфу тупо давился воздухом между сдуревшим лицом и бумажкой, как большой похабный щелкунчик на шарнире.
Я этим чином стал именовать распоясавших при обменных операциях одноклассников. Марки на перья, перья на закладки, закладки на монеты. Стыдил их я примерно с акцентом тов. Юуусю Куммеевали, и это если не производило впечатления, то как-то озадачивало — не просто гад, а гад с приставкой «рене».
Люда в своем белом переднике, сидевшая на самом краешке дивана, как снежинка из кордебалета, вдруг ожила и неожиданно попросила:
— А можно мне посмотреть сквозь эту трубу, можно, пожалуйста?
Хозяин сухо усмехнулся
— Посмооотри-посмооотри, тэвочкааа.
Он подошел к телескопу, бодро его наклонил и подстроил по росту и широким жестом пригласил Люду.
Люда всматривалась в чрево трубы довольно долго, пока ее глаз не зачесался.
— Тэпэрь тфая очереттт, — меня позвали посмотреть тоже.
Я увидел разбитые проржавевшие емкости, где когда-то хранилась нефть, медленно ползущий по сумеркам одинокий маневровый тепловозик, хилую осеннюю растительность, набившуюся в речную пойму, освещенную прибрежными фонарями. Даже длинные бревна, прибитые к берегу, я различил.
Я снова присел на диван рядом с Людой, опять ставшей одной из множества балетных снежинок. В наступившей паузе она вдруг задорно сказала, будто все время раздумывала только об этом. Я был буквально сражен, потому что активной ее никогда не видел, это был первый случай:
— А мы ведь по-настоящему еще не сделали поздравления.
— Такк тэлайте, тэти, — сказал и усмехнулся хозяин, ему было все-таки скучно с нами, а может, ему вообще уже было скучно.
Люда взяла обратно со стола коробку с сухим тортиком, будто мы только что вошли, она поманила меня, и я встал рядом, как на сцене. Она забрала из рук вертикально сидящего на пуфе старика почтовую карточку и отдала мне.
Мы замерли.
И она глубоко кивнула, и спектакль начался снова.

Он тоже принял нашу игру, встал перед нами, поправил запах халата, потом развел руки, будто что-то должен ненастоящее, вроде большого надутого шарика, принять от нас, но как-то растерялся и неловко уронил этот невидимый подарок, игриво всплеснул от расстройства руками, как дирижер большого детского хора, мол, давайте-давайте-давайте, дарите мне все еще раз, поздравляйте меня снова — я ведь жду не дождусь вашего сюрприза.
Я снова стал считывать текст с открытки, начав с титула «товарищ», так озадачившего меня, и, дойдя до конца своего периода, уставился на Люду, и она сказала положенное, но без паузы сразу добавила еще и своими словами, чего с ней практически не бывало в обычной школьной жизни:
— Дорогая бабушка Куммеевали Юуусю, а я лично очень желаю вам здоровья и всего самого-самого хорошего в жизни.
«Бабушка» уже по-настоящему всплеснул руками, будто шар против его ожиданий внезапно взмыл куда-то выше его остриженной в артистическую скобку-каре белой головы:
— Аах, дефффочка, ты лучшая дефочка на сфете. Я хочу с тобой тружить, дефочка. Ты будешь моим шеффом? Пожалуйста, милайя дефочка!
— Буду, — потупилась Люда, вползшая в раковину своей обычной аутической скромности, словно ей стало совестно за свой душевный экспромт.
Между нами народились совершенно иные отношения. Вроде мы стали родней. После Людиной ошибки, вызвавшей такой прилив радости в товарище Куммеевали Юуусю. Кто знает, но, может быть, он сильно хотел быть бабушкой. Я не знал, что мне и думать.
На подоконниках стояла череда аккуратных горшочков на фарфоровых подставках с цветущими фиалками и пара стеклянных колб с желто-зеленой водой. В Люде будто что-то щелкнуло, и я услышал этот щелчок — она подошла к подоконнику и, оборотившись к хозяину, сказала…
Она не поняла своей ошибки…
Ее несусветная наивная глупость осенила ее вытянутое лицо каким-то цветочным смыслом, будто это она смотрит на мир из самой бездонной глубины соцветия.
— А давайте, товарищ Куммеевали Юуусю, я налью воды из-под крана и полью вам фиалки.
Старик смотрел на Люду, занявшуюся цветочным хозяйством, и он тихонько прошептал в ее сторону, и я сразу понял это слово, ведь Люду подобным образом никому не приходило в голову так называть.
Он словно ахнул:
— А ты умеешшш? Ох, моя kannike …
И я понял, что так зовут на каком-то неизвестном мне языке фиалку.
Cклонившись близко, так что я оказался весь в его солоноватом духе, он стал тихонько говорить мне, не сводя с нее глаз, будто делился открытием:
— Каккая она умниса, каккая удифффительная умниса…
Пока она насыщала фиалки водой, мы помолчали, будто одинаково понимали жизнь.

Он поманил ее и протянул маленький прямоугольничек:
— Фосми, дефочка, посвонишь мне, ты феть шефф. Ты умеешь сфонитт в тэлеффонн-аппаратт?
И она опустила его в кармашек белого фартука, не разглядывая, как что-то тайное, что может раствориться от одного ее взора. И я только потом понял, что эта была визитная карточка большого государственного человека, не связанного с похабным текущим временем ренегатов.

Когда мы были уже в дверях, он кинулся обратно в зал и вернулся с тортиком, дважды врученным нами. Он смыкал дверь, и голос его сжимался в сходящейся щели, именно этой теснотой порождался совсем уже мягкий акцент, исходящий на теплый ворс.
— Мне хватитт квостикк, тетти, саберитэ этто, суппы не фыдержатт. Тетти, как фы меня разфеяли, йа теппер тосе пионэр.
Я заметил тусклый огонь в его серо-голубых глазах.
Когда он сказал прощальную фразу и провернул замки, я понял, что он зажился на этом свете и все, что я увидел в его доме, — вопиющий перебор, преизбыток пустого бормотания, глубокая помеха в телевизоре с выключенным звуком, форма жизни его тела, оборотившаяся в скрипучий дух солонины.
Вафельный тортик Люда понесла домой; плоскую коробочку перед собою она держала подносом, откуда усекновенная голова Олоферна скатилась и никто ее не нашел, так как уже настала городская опасная темень…

С товарищем Куммеевали Юуусю они сдружились, и она, конечно, оказалась прекрасным шефом, и часто, чтобы выполнить с блеском эти разнообразные, простирающиеся на все ответвления быта шефства, она уходила с последних уроков совершенно на законном основании.
— К товарищу Куммеевали Юуусю. На шефство, — со значением говорила она удивленному педагогу, если тот встречал ее идущей в противоположную сторону от класса.

Она впоследствии не перешла из нашей школы, хотя можно было запросто, ее и прочих очень даже зазывали агитаторы, — ни в кулинарное ПТУ, ни в полиграфическое, ни в швейное, потому что для того, чтобы там смогли привыкнуть к ней, времени никому совершенно не хватило бы. Так и доползла с одними точками, пророщенными потом в тройки, до аттестата зрелости, что было сущей правдой, ведь зрелой она была с самого начала.

И, как выяснилось, сделать из нее машинистку была трезвая идея товарища Куммеевали Юуусю, апофеоз его государственного здравомыслия. И эта специальность оказалась вполне достойна ее, усердной и вообще-то самоотверженной. На подготовку к профессии она ходила в специальный центр, тоже законно отпрашиваясь, и, приходя на другой день в родную школу, пугала всех белым цветом лица и каким-то совсем уж потусторонним отчуждением, будто там ее основательно погрузили в беспросветный лунатический сон будущих профессиональных занятий. Это было легко объяснимо, потому что слепой метод машинописи, внушаемый профориентирующимся, казался ей откровением, и она не могла даже представить себе, что когда-то его освоит.
Как я уже говорил, на уроках ее не спрашивали, так как ничего хорошего из этого получиться не могло. Просто досиживала в тепле и сухости.
Печатала ли она воспоминания-диктанты товарища Куммеевали Юуусю, мне неизвестно. Вряд ли, потому что говорил он с акцентом, и Люда бы с акцентом и напечатала согласно слепому методу, передающему все особенности речи диктатора. Но они подошли друг другу в той степени совпадения, как подходят друг другу отъявленные пропойцы и дурнушки-растрепы, древние старики и совсем маленькие дети, то есть как люди, уже или еще не могущие побрезговать изъянов друг друга… Как на картине Филиппино Липпи, соединившего близостью чудного маленького мальчика и старика, покрытого рожистым наростом, но очи у того и у другого одинаково друг в друге видели Божье. Ведь ее глупость и немыслимое простодушие пересеклись с искушенностью и всемирным раздражением товарища Куммеевали Юуусю, познавшего в конце концов Божественное.

Книга выйдет весной 2014 года в издательстве «Галеев-галерея».