The splendor of poverty

Russian science of the era of sunset of modernization

1.

Twelve years ago, the number of “domestic notes” came out with an elegantly and inventively designated theme: “The brilliance and poverty of Russian science”. Release articles from different positions described the state of the Russian scientific complex in 2002, the intellectual history of the previous decade, the circumstances and causes of the crisis, set tasks, offered rescue funds in whole lists. If you do not at all be shy about the visited fiction stamps, the diagnostic part of the number with the same success could be called “humiliated and offended” or “crime and punishment”, and the prescription department at all: “pride and prejudice”. In general, in terms of the level of “polemic”, the duty officer, God forgive, “Pro and Contra”.

The key texts of the numbers belonged to persons, either before that, which were significant in science and near-scientific policy, or that later became them on this time: Boris Saltykov (at the initial stage of reforms supervised the scientific and technical policy as Deputy Prime Minister), Andrei Fursenko (then the Deputy Minister of the Ministry of Industry and Service, later the head of the Ministry of Education and Science, and now The presidential adviser in this area), Vladimir Fortov (former chairman of the GKNT, Minister of Science and Technology and Deputy Chairman of the Government of the Russian Federation in the Chernomyrdin office, current president of the Russian Academy of Sciences), as well as a number of recognized experts. A conditionally author’s team was divided into two categories: “managers” and “academicians” (in “Metis”, representing at the same time science and power, this division was also visible). The authors from both groups described the texture and state of affairs almost the same, about the same they set out the causes of the crisis and measures to get out of it, however, significantly different positions were clearly read between the words. The “managers” invited science to radically reform, adapting to new conditions, while the “academics” focused on the strategic and ideological significance of science for the ruins of the state and on this basis requested additional resources that would help, if not to solve the problem, then at least prevent a collapse with irreparable losses. An increase in financing was required multiple. Now this is especially interesting, since since then the positions in the meaningful plan have not changed, although organizationally the situation has changed dramatically, and in many ways simply got out of control. In fact, so far this opposition remains represented by two slogans: "Russia does not have a future without science!" - And opposing, from the authorities: "Look at yourself!" Argument from the category: if this is your future, then ...

So, what happened to Russian science and the context of its existence over the first decade of “market-democratic transformations”?

The planning and commanding system collapsed, which made it possible to redistribute the resources based on the considerations primarily ideology and great policy, including the interests of the defense complex. At the same time, the total resource sharply contracted, and the ideology that defending science with politics completely faded into the background in the face of a part of the approaching, partly already a collapse. Geostrategy and the foreign policy line have changed, significant demilitarization of the economy took place, and with it a significant array of applied and industry science. As a result, the attitude towards science itself, and to the conditions of its content, and to money as a whole changed in the country. As a result of the dismantling of the iron curtain between countries and professions, an intense leakage of the brain began, and twofold: external (abroad) and internal (in other types of activities, including in business and politics). Since they were far from passive, the share of the personnel ballast, already considerable, increased noticeably. Research structures went into the survival regime, which allowed to maintain only individual projects in the active phase, although often impressive and not quite single.

At the same time, the new market economy (in the form and the state in which it was formed at that time) of interest in financing research programs almost did not show and did not even draw into high -tech projects even under pressure from above. Positive examples of productive cooperation were given, but it was clear that this is basically nothing more than illustrative exotic. In general, this market with this science is clearly not akin to. Like her with him.

The main conclusion for both “managers” and “academicians” was approximately the same: the country is no longer able to finance the entire front of research. If the remaining resource is more or less evenly divided between everyone, it will be worse for everyone. Therefore, it is necessary to choose priorities by tracking the remnants of competitiveness, and redistribute the resource with an iron hand, supporting the worthy and sacrificing the fact that he already dies. The “academicians” did not argue with the “managers” in this, or even at all unanimous, because, firstly, everything was too obvious here, and secondly, the contactors with the government, not without reason, believed that they would not be written off and that such a redistribution of the resource would be in their favor.

This plan, with all its evidence, was far from fully implemented. It was intuitive to understand that such a redistribution in those conditions did not solve everything, if not so much. The content of all Russian science at that time was comparable to the budget of one (!) Middle (!) American University. The redistribution of the amount struggling to zero stubbornly solved, but created social stress. The canonical Kosygin formula about the inefficiency of the haircut of pigs and academies worked, especially if with a screech. The idea of ​​breaking up with a united front and supporting individual priorities only sounded convincingly: in life no one was ready to leave only a very narrow sector of the previous front, and without this idea lost meaning. Nevertheless, the team of “academicians” and “managers” was uttered (and more than once!) The solemn speech at the funeral of an almost unique phenomenon in the history of the full scientific complex of the USSR. The country ceased to fight with the whole world, opened, abandoned scientific autochthonousness (to the extent that it is generally possible), and therefore decided to integrate into the international division of research labor. This was more than an obvious solution: even the Americans at some point realized that the world did not need the second collider, slowed down their project in Texas and began to invest in Cern, participating in his programs with money and research. How we built into this international division of labor, we are a special conversation.

Projective solutions were also proposed. The idea of ​​transferring the center of gravity of research activity to universities has already been discussed (then people then, how, however, then, and then - did not puzzle themselves with the study of strategies and schemes for financing universities and university science in the West, believing that without these schemes, Russian science will blossom from its relocation and gradually dying universities with falling ratings). The idea of ​​funds (primarily the RFFI and RGNF) as a competitive alternative to the planning and administrative model of the distribution of funds in which the Academy behaved as a state in the state with all the disadvantages of state directive and bureaucracy was promoted. The need was declared to make a system of organizing and financing academic science more open and in a good democratic science. The problem of the transfer of intellectual property rights to the product produced at the expense of the federal budget was actively discussed (it was believed that this is the solution to the problem of “non -stock” and the fatal difficulties of commercialization) ...

The general impression of these memories: everything is clear to everyone, it remains to agree. Judging by what is happening now, nothing is clear to anyone, and a protracted negotiation process was replaced by a power denouement in the form of the defeat of the Russian Academy of Sciences. However, meanwhile, shaking soaring and the current full decline of academic science as an institute, there was still a whole story of an attempt to take off the “renewal” and “change of development vector” on the frying of the “update”. In other words, since then the agenda has radically changed at least twice.

2.

All this exposition is now indicative from different points of view. On the one hand, it is interesting how much there were already stable cliches that have been preserved almost untouched so far. On the other hand, in this review it is very clearly visible what was missing here and what appeared a little later, namely in the rhetoric of the so -called post -industrial modernization. And finally, if you think about it, the conceptual failure is visible, which is still not overcome in the discourse of the modernization project: the system of science and its interface with the economy is actively discussed, but not the economy itself in terms of its strategic orientation (or fundamental non -orientation) on innovation and knowledge. At the same time, neither institutions and social environment, nor politics, or ideology, nor global design of this state, etc., including the centuries -old traditions and archetypes of the resource society as a whole, are not discussed at all. Thromboembolia was calculated and is still hoped to be treated with coughing products.

Moreover, everyone feels that “deciding the fate of Russian science”, they participate in the performance with spontaneous drama and directing (the production is moving the confrontation of the two main groups of actors with passive compassion of millions of spectators), but few decide to look behind the scenes, and even more so to describe the real life of the troupe outside all this poor, but lush theatricalization. Everyone continues to pretend that they live in a state in which knowledge is still authority and value, although in reality this holy place has long hoisted new mythology and faith, designed to fasten society with lost hope and technically incited by hatred.

But be that as it may, in the middle of the zero Russian science, it happened to go through another temptation - to survive the short -lived apotheosis of the ideology of “modernization”, “changing the vector of development from raw materials to innovative”, “overcoming the technological lag”, “reducing the dependence of the export of raw materials and importing goods and technologies”. Words about the next “new technological way”, about the “post -industrial era” and the “knowledge economy” sounded ... It was complete impression that the country was at the start of a new megaproject. At the same time, the case came to the study of the conditions for the fulfillment of a new strategy: managerial vocabulary was full of endless “innovative systems”, “fields of knowledge integration”, “critical technologies”, “technology”, “technology parks” and “technical and enforcement zones”, “information and production centers” and “information and production systems”,,, and “information and production systems”, “Business Incubators” and “Technologies Transfer Centers”, “Venture Projects”, “Commercialization tools” ... It is believed that the beginning of the formation of the National Innovation System in Russia was obtained by the release of the Fundamentals of the Russian Federation approved by the President of the Russian Federation in the field of science and technology for the period until 2010 and the further perspective. ” The development of this document approved the “priority directions of the development of science and technology technology in the Russian Federation” and the “List of critical technologies of the Russian Federation” (Decree of the President of the Russian Federation of 07.07.2011 No. 899). But the main thing was the presence in all conceivable strategies of that time as a key idea of ​​the support of knowledge and innovation as an alternative to the raw material economy, tactically disarming and strategically doomed - later or later.

Although the idea and vocabulary of modernization is usually associated with Dmitry Medvedev, it all started under Vladimir Putin and, moreover, looked like the main in his operational political testament to the locomotive. Then the mysterious “Putin’s plan” flew over us, or as an inconsistent ideological stealth, or as another plywood over Russia, but if something was in it, then it was the support of knowledge in the opposite of the “pipe”. Temporarily moving to the premieres, Putin could not fail to show the country and the world whose strategy the Motherland would be realized from now on. (Medvedev went to the elections, and the advertised program was ... Putinskaya.) In this project there was everything that was required of state ideology: an epoch -making idea, a program, scrapers, identity, continuity, a great prospect and faith in the future. Science in that ideology again rose as the basis of this local and turned out to be such a short post -Soviet education - a fleeting episode of a random connection of knowledge and power.

The easiest way is to count this election manin and transient ideological exercise. This is all the more easy to do that people clearly did not understand (and now they do not understand) the scale of their assigned task. Change the development vector is a task in the highest and most strict sense of the word historical, and not at all the medium -term installation of the group of interested departments (not even to the government as a whole). This is not even just a break in a centuries -old tradition, at the origins of which there were flax, hemp, forest and wax, almost without consequences for the essence of the matter, the low redistributions replaced with oil, gas and metals. It is easier to build a planned economy, and then on its ruins to recreate the semblance of a civilized market than to “change the vector”.

Moreover, this is a task from the category of solved either only theoretically or extremely rarely and almost unique measures. It is known how “Dutch disease” is treated in textbooks, and sometimes in life. But one can only guess how to get rid of a raw material curse, catastrophically aggravated by a curse institutional. The institutional environment in the country can only be one type, oriented either on the redistribution of rents or on production and creative. Either you produce, and then it is not particularly convenient for you to redistribute, all the more not to the detriment of yourself. Reforms of this kind are always a real war for the state, and not a flirty dressing in front of the mirror. If an inconceivable clot of political will does not work, the redistribution institutions in this war always win, and they will win until the raw material economy enters its final peak, that is, when it will be too late to launch an alternative, nothing, and there is no one. This is a historical trap. Before producing new and complex, the country has yet to be incomprehensible to regain the ability to produce at least simple, or even old. In such huge, and therefore always partially autochthonous economies, nothing post -industrial without ordinary reindustrialization. You can and should support young scientists, establish ties with the scientific diaspora and even launch a series of small research megaprojects, but you have to keep me in the field of vision and the megaproject as a whole. In the raw material, resource society, the sphere of knowledge and education also refers to the category of raw material sectors: it produces anything, but not the final product, but always a semi -finished product, not a product, but low redistribution products, exported abroad in the form of brains and knowledge, but in a deadly, and in terms of global competition - and to the detriment of itself. In this sense, all the conversations about the reform of Russian science and its relationship with the economy and production look like an attempt to correct something in the conservatory, but not in the state, especially not in the "state-civation".

3.

As a result, the modernization project failed. This became clear almost immediately after Putin’s “to the Kremlin” returned in 2011 (exactly so, although formally he returned to the presidential chair in the spring of 2012). The rhetoric of modernization, innovation and economics of knowledge as by order was replaced by spiritual scrapers, identity, cultural code and declarations of Russia's moral superiority over the other fallen world. Let us be sophisticated, stored and made lawlessness with routine, but we will not promote same -sex ties and marriages, and soon Russian people will stop swearing with obscenities.

In this case, the “change of development vector” occurred quickly and organized. When nothing happens in the material world, it is natural to turn to spiritual values. Socium with egregious social and property differentiation is collected by scrapers except for spiritual ones. When you hopelessly lag behind developing countries in technology and the production of the simplest glands, it is logical to raise yourself on a particularly high morality. When nothing is squeamish in the future, it is correct to turn around to tradition, to cultivating the glorious victories of the past.

Such a change in the vector could not help but affect the relationship with science. The share of respect and even the likeness of Petit in official rhetoric remained, but pragmatics began to disappear from this attitude; Science in the history of the country, and even more so in its present, began not to look like a source of wealth and strength, but the donor of glory - and then rather by inertia. The transformation of the Academy of Sciences into the "Club of Academics" is quite consistent with this spirit. Науку по-прежнему числят по разряду «национального достояния», но при этом никто всерьез не рассчитывает, что она, сама являясь символическим достоянием, будет материальное достояние нации хоть как-то умножать. Сейчас уже неловко вспоминать совершенно лишенную смысла и меры кампанию пропаганды нанотехнологий, отличающуюся от родственной хрущевской кампании лишь тем, что там кукурузу реально таки выращивали. Получив на программу искомый ресурс, кампанию оперативно свернули, хотя казалось, что уже завтра нанороботы будут собирать самолеты шестого поколения прямо из песка. Примерно та же схема сработала в Сколково. Все эти небывалые пропагандистские усилия напоминают вызывающую недоумение рекламу: «Газпром — народное достояние», в которой совершенно непонятно, что, кому и зачем рекламируют в прайм-тайм и за хорошие деньги.

Отдельная линия самодискредитации знания наметилась в гуманитарной сфере: в пропаганде истории как политической мифологии, в неприличной ангажированности опросов, которые по недоразумению называются социологией (в полном смысле они таковой не являются даже безотносительно к их качеству и достоверности).

Однако работу по демонтажу институциональных основ Российской академии наук сопровождала и массированная кампания по дискредитации российской науки в целом. Внешне все это выглядело как критика нравов академии и академиков, однако удар приходился гораздо шире. В этом была даже некоторая шизофрения: страна тратила значительные средства на продвижение положительного образа России в мире, а в это же самое время то же самое государство тратилось на дискредитацию собственной науки, в том числе в угоду очевидно частным интересам.

Нечто подобное в миниатюре произошло и с российской философией, которую пытались организованно дискредитировать при подготовке отъема здания Института философии РАН (Москва, Волхонка, 14, шаговая доступность от Кремля). Здесь также вполне очевидный приватный интерес породил кампанию, суть которой сводилась к откровенной диффамации. В ответ был собран материал, показавший впечатляющие достижения нашей философии; единым фронтом выступила мировая философская общественность, в том числе в лице виднейших институтов и мыслителей. На этом фоне само начинание «Музейного городка», заведенное во многом под аннексию соседнего особняка, выглядит гигантской мистификацией, в которой уже впору закрывать и сам проект, и его инициаторов. Однако дело движется своим чередом — точно так же, как и вся реформа академической науки: однажды созданный образ чего-то не работающего и лишнего принимается на вооружение, и пересмотр планов не планируется при любом скоплении опровергающей информации.

В вышеописанных примерах отработана модель технического выстраивания взаимоотношений между властью и наукой в целом. Здесь уже не всегда ясно, какие цели доминируют: деструктивные (связанные с разрушением сложившихся институтов научной деятельности) или созидательные (приводящие к созданию новых управленческих монстров). Так, в ходе реформы академической науки было создано ФАНО — Федеральное агентство научных организаций со стартовым штатным расписанием в 1200 единиц. В ходе такой оптимизации все академические институты перешли в управление сугубо административной структуры, даже в кадровом отношении не располагающей потенциалом для руководства цветом отечественной науки. Это понимают сами функционеры, заявляющие, что ведомство не намерено вмешиваться в собственно исследовательский процесс. Но тогда это тем более организационно-управленческая ошибка: правовой и организационно-технический потенциал руководства создается там, где руководить не собираются, но отсутствует там, где координация процесса могла бы быть профессиональной и во всяком случае более эффективной (точнее, менее вредоносной), чем в любом другом варианте.

Рассуждая даже чисто теоретически, трудно, почти невозможно сконструировать ситуацию, в которой аппарат не использовал бы возможности руководить, если таковые ему формально предоставлены. Рассчитывать на такое значит либо вовсе не знать законов бюрократии, либо сознательно вводить людей в заблуждение. Наоборот, по всем правилам функционирования аппарата бюрократия всегда пытается присвоить даже те управленческие полномочия, которые ей не делегированы. Административная экспансия — закон функционирования аппарата. Здесь сказываются и управленческий хватательный рефлекс, и простое человеческое самоутверждение, и банальное обеспечение самозанятости: необходимо постоянно генерировать все новые и новые, все более сложные, объемные и изощренные формы документооборота, в частности отчетности и планирования, чтобы оправдать собственное существование и «развитие». Именно этим в настоящее время агентство активно занимается: планово-отчетная документация, запрашиваемая от институтов и сотрудников, уже превысила абсурдные объемы такого рода переписки, вызывавшие оторопь даже в советское время.

Может показаться, что в повестке, связанной с проблемами российской науки, это не самое острое и тревожащее изменение. На первый взгляд, речь идет всего лишь о количестве и объеме планово-отчетных и справочных документов, что, конечно, отвлекает и раздражает бессмысленностью, но и только. Однако за этим просматривается и более основательная и опасная тенденция. Все отчетливее видна установка на то, чтобы наладить управление научным процессом на основе «объективных», «исчислимых» критериев, которые позволяли бы управленцу, не разбираясь в сути дела, тем не менее, опираться на якобы достоверную оценку результативности, оценивать научные планы институтов, подразделений и ученых. Отсюда в том числе вся эта страсть к библиометрии, статистике публикаций, индексам цитирования и пр. Пока речь идет в основном о сборе информации. Через некоторое время на основе этих данных будут приниматься управленческие, организационные и даже политические решения. Научное сообщество активно сопротивляется и приводит неубиенные аргументы, вплоть до информации о том, что в развитых странах использование такого рода библиометрии для принятия решений законодательно (!) запрещено для целого ряда отраслей естественных и точных наук и для гуманитарного знания в целом. Однако на ЛПР это никакого ощутимого воздействия не оказывает. Не срабатывают даже ссылки на конкретный негативный опыт (например, в Австралии с изрядной долей провинциализма тоже увлеклись было «точными методами» — и за шесть лет едва не угробили национальную науку). Трудно отказаться от «удобной» модели, тем более что без нее совершенно непонятно, каким образом эффективные менеджеры смогут руководить научным процессом, выстраивая при этом по ранжиру не кого-нибудь, а самих ученых, и не что-нибудь, а деликатный процесс производства знания. Поэтому срабатывает типовая административная, а то и политическая схема: «Решение принято!». Где была бы мировая наука, если бы она развивалась по такому алгоритму?

Но далее все оказывается еще более серьезным (хотя, казалось бы, куда уж). В этой тенденции просматривается общее наращивание регулятивности, исключающее какие-либо сдвиги к инновациям и опоре на знание. Это та самая гнетущая институциональная среда, которая не просто мешает развитию науки и внедрению инноваций, всего сложного и нового, — это среда, составляющая то самое институциональное проклятье, которое убивает собственное производство и сводит всю высшую арифметику этой экономики к отниманию и делению, делая практически невозможными прибавление и умножение. В этом контексте все развернутые программы поддержки отечественной науки и выстраивания ее связей с экономикой ровно ничего не стоят, поскольку даже при идеальном воплощении этих проектов интеллектуальный продукт попадает в среду, его активно отторгающую. Это та же самая регулятивная среда, которая сейчас выстраивается и внутри самого научного процесса. Но это и главная характеристика всей социально-экономической системы, в которой регулирование является доминирующим и самодостаточным, самоценным и ориентированным на получение прибыли именно в самом процессе управления и контроля, а не в процессе производства знаний, изделий или продуктов. Поэтому здесь не исключена «поддержка» НИОКР, дающая материал для перераспределения, в обиходе именуемого «распилом», но исключено снятие избыточных барьеров, поскольку именно на этих барьерах и наращивается административная рента. Классический случай форсирования мотора при заблокированных тормозах. Согласно легенде, так блондинка однажды сожгла на Рублевке новый феррари.

В этом плане показателен проект Сколково. Специальным законом этот проект был выведен из-под всех удушающих процедур согласования, экспертизы, обязательного нормирования, контроля и надзора — все оставлено «на усмотрение управляющей компании». Однако даже если допустить, что когда-нибудь в этом заповеднике творческой и предпринимательской свободы вдруг будет что-то сгенерировано, этот продукт, выйдя за сколковские ворота, окажется все в той же мертвящей среде, которая, собственно, и составляет главную суть «проблемы невнедрения».

Круг замыкается, причем не только для науки и технологий, но и для всякой креативности, для всего нестандартного. Если в стране истребляют инакомыслие, в ней создается атмосфера, делающая всякое открытие или изобретение бессмысленным подвигом. Инновационные системы выглядят неуместными анахронизмами в обществах, взявших курс на агрессивный традиционализм.

Что же касается собственно науки, то ее судьба оказалась буквально вырванной из рук самих ученых и переданной вновь созданным (причем на ровном месте) административным структурам. Пока действует годичный мораторий на принятие радикальных организационных и финансовых решений, вызванный полной неготовностью новых структур разобраться в наследстве РАН. Но рано или поздно ограничения будут сняты, и процесс тогда может принять самые разные формы. Некоторые надежды связаны с тем, что этому стилю администрирования вообще свойственно проваливать не только чужие, но и свои же собственные проекты. И хотя разрушения здесь удаются лучше, чем созидание, окончательно сломать сложившуюся в России исследовательскую систему может оказаться не так просто, как это видится из ситуации кавалерийской атаки (хотя основательно навредить здесь, конечно же, не проблема).

4.

В этих условиях приходится выходить на новый этап пересмотра повестки: вырабатывать стратегию и конкретные формы выживания в условиях, когда наука и знание в целом теряются в тени государственного идеологического оккультизма на грани мракобесия, а линия поведения власти все более начинает определяться тактическим лавированием в преддверии кризиса, но не стратегическими долгосрочными мотивами, без которых наука всегда представляется лишней обузой.

В такого рода кризисных ситуациях наука оказывается перед необходимостью нового самоопределения — и в отношении самоё себя, и в плане адресности обращения со своими проблемами и предложениями. Зачем нужна наука, когда все хорошо в ней самой и в ее взаимоотношениях с обществом, достаточно понятно. Но до сих пор не вполне ясно, к кому ей обращаться в условиях, когда рациональность уступает место манипулированию сознанием и инстинктами, а в практическую значимость местного знания уже мало кто верит.

Вежливые или, наоборот, азартные игры с государством явно более не проходят. В ходе подготовки и проведения реформы академий ученых неоднократно самым банальным образом обманывали, причем не как-нибудь, а отзывая обещания, данные публично и на высшем уровне (оправдать смену позиции для власти в таких случаях не составляет труда). Типичный случай — так и не выполненное обещание назначить на первый срок руководителем ФАНО президента РАН — «по должности». Примерно то же произошло с передачей академических институтов в непосредственное управление вновь созданному агентству. Участники переговорного процесса со стороны науки то и дело выглядели детьми, которых водят за нос взрослые люди с отработанными аппаратными навыками. Но при этом было вовсе не очевидно, что ситуацию могла бы изменить какая-либо другая линия поведения.

На начальной стадии переговоров в научной среде часто озвучивались две противоположные позиции. Одни считали, что обращение президента академии к президенту страны оправданно в любом случае, даже если надежда на успех минимальна, а переговоры выглядят полной сдачей позиций, отсутствием должной упругости, а то и вовсе унизительной и беспринципной торговлей. Другие настаивали на том, что здесь с самого начала нельзя было давать слабину, что руководство академии должно было «занять твердую позицию», отвергнуть нечестные компромиссы и возглавить стихийный протест научного сообщества, подняв институтскую общественность на борьбу «за» и «против». При этом если понимать государственный статус руководства академии (к тому же находящегося в положении избранного, но не утвержденного исполняющего обязанности), то позиция радикалов выглядела наивной и безответственной. Переговорщики от академии в известном смысле жертвовали репутацией, пытаясь предотвратить полный разгром и не спровоцировать со стороны власти еще большую агрессию (хотя это ни в коей мере не отменяет в отдельных случаях и мотивов сделки ради самосохранения, в том числе под угрозой шантажа). Однако по итогам всей этой операции отношение к радикалам начало постепенно меняться; во всяком случае мысль, что академия могла использовать свой исторический шанс и хотя бы попытаться «встать единой стеной», со временем стала казаться не такой уж безответственной. Особенно это стало заметным после того, как оказалось не очень понятным, какие еще позиции можно было потерять от действий пусть даже куда более разъяренной власти.

Кроме того, сама власть в этих условиях отнюдь не была консолидированной: позицию РАН поддерживали многие ключевые фигуры в правительстве. Понятно, что интерес инициаторов погрома в академии был куда более весомым и концентрированным, чем вялая заинтересованность ряда пусть даже ключевых министров и руководителей ведомств (в том числе и силовых). Однако трудно сказать, как повели бы себя эти политики, если бы академия в тот момент проявила куда большую готовность к сопротивлению и создала бы единый фронт руководства и низовых протестных инициатив. А так линия была вполне понятной: зачем идти на острый конфликт ради академии, если академия сама не настроена идти на острый конфликт ради самосохранения? Хотя вполне могла сработать и другая версия: если озлобить первое лицо, при нашем импульсивном авторитаризме вторые лица, пусть хоть трижды силовые, могли счесть за благо и вовсе промолчать.

В этой ситуации в отдельном проявлении обозначилась более общая проблема — отношения науки к политике и власти в принципе как отдельный сюжет политической, социальной и интеллектуальной истории, включая историю общественной морали.

В некотором смысле это и вовсе почти метафизическая проблема соотношения научной истины и политической позиции. Известно, что великий диссидент академик Сахаров был столь однозначен и бесстрашен в своих политических установках, поскольку относился к ним как к роду доказанной и неопровержимой научной истины — как к факту, вполне верифицированному и никак не фальсифицированному. А это уже не вопрос личной позиции отдельной героической личности в ее локальном противостоянии с властью. По большому счету это вопрос особой «плотности» ученого сообщества в отстаивании принципов как таковых. В этом отношении люди знающие и верующие (знающие истину и истинно верующие) составляют примерно одну породу. Наука всегда давала человечеству помимо собственно знаний еще и образцы стойкости, иногда жертвенной. Понятно, что превращение науки в крайне затратную мегамашину, сложнейшим образом встроенную в систему социума, многое изменило. Однако есть надежда, что все же не принципиально. Это не отменяет и знакомой позиции академического нейтралитета, когда наука и знание воспринимаются высшей ценностью, подобно церкви у верующих, сохранение которой в любых обстоятельствах и на любых условиях есть священный долг. Однако это не исключает и моментов, когда именно ради высших ценностей науки и знания возникает потребность в жестком моральном сопротивлении.

Далее эта проблема переносится с политики науки, реализуемой ради науки и знания, на значение этой политики для самого общества. Общество всегда нуждается в том, чтобы в социуме существовали острова, а то и целые архипелаги независимости, если не организационной, то, во всяком случае, интеллектуальной и нравственной. Еще в Средние века наука находила приют именно в университетах, существовавших в монастырском режиме, а потому защищенных от прямого вмешательства государственной власти (при всей неоднозначности истории связей школ, университетов и монастырей). В этом смысле наука является институтом не только познания, но и верности принципам — истине и факту, как они понимаются в системе научного знания. В этом плане политический альянс науки с властью выглядит немногим менее сомнительным, чем постановка церкви на службу государству, приватизированному теми или иными политическими субъектами. Хуже нет, когда «кредо» знания и веры превращают в инструмент воспитания управляемой доверчивости населения.

В этом плане наука (хотя и не всегда являющаяся образцом политической морали и верности долгу) выступает также институтом поддержания в обществе критически необходимой доли «просто умных людей». Кроме того, это среда, в которой, возможно, более чем где-либо распространен «кодекс служения». Достаточно принять во внимание режим работы, не нормированный ни по времени, ни по затратам усилий, причем мотивации успеха и благополучия здесь, по идее, не должны стоять на первом месте, чтобы не деформировать содержание работы. Здесь же культивируются скрупулезная ответственность и жесткий самоконтроль. Все это создает научную и околонаучную атмосферу, которая имеет ценность и помимо профилирующих смыслов производства и утилизации знания. Иными словами, в цивилизованном обществе должны быть люди, так или иначе связанные со знанием, даже если при этом ничего «наукоемкого» не производится.

В этом смысле власть, загоняя науку в административное стойло и «опуская» ее как социальный институт, поступает по-своему расчетливо и дальновидно (если иметь в виду ее внутренние и локальные интересы, а не представительство интересов общества и государства, тем более на перспективу). Потенциал возмущения идеологического спокойствия остался, хотя ушло время, когда наука отстраивала свою правоту перед идеологическими властями не где-нибудь, а на кострах и в застенках инквизиции. Это такая особенная конфигурация сознания. Не случайно в группах, распространявших самиздат, подписывавших крамольные письма и выходивших на площадь, был так заметен процент людей науки или, по крайней мере, так или иначе связанных со знанием. И сейчас, судя по блиц-опросам на протестных акциях, здесь так велик удельный вес научных сотрудников и «работников умственного труда».

Вместе с тем приходится признать тот факт, что гражданское общество практически не выступило в защиту академической науки (а с ней в значительной мере и науки в целом), оставив ее в критический момент один на один с закусившей удила властью. Гражданское общество просто не опознало в науке свой же институт — и отнюдь не из последних! Отчасти этому способствовало осмысленное или подсознательное отождествление академии с государственной бюрократией. Даже со стороны подготовленных людей можно было наблюдать подобие злорадства: академия, дескать, такой погром заслужила, во-первых, засильем академиков старой школы (особенно доставалось экономистам при разного рода государственных советах), а во-вторых, тем, что занимала демонстративно конформистскую позицию, пока дело не дошло до ее собственной судьбы и интересов. При этом у людей, имеющих прямое отношение к нашей науке, странным образом выпадало из сознания, что удар наносится не по академии как собранию академиков и членкоров, а непосредственно по всей системе академических исследовательских организаций, собственно, и представляющих академическую науку как институт одновременно и познания, и особого рода социальной солидарности. Психологические мотивы такого рода аберрации по-своему понятны, однако в случившемся нельзя не признать двойного поражения: и науки, и гражданского общества в целом.

Если вернуться к повседневной работе в системе академической науки, нельзя не признать, что пока здесь особых изменений не произошло, если не считать разрастания бессмысленной и без того объемной переписки институтов, подразделений, членов советов и рядовых сотрудников с новыми бюрократическими инстанциями. Когда от ученых требуют планировать на годы вперед написание текстов с готовыми результатами, видно, что эти требования изобретали люди, не только не знакомые с особенностями исследований, но и неграмотные в общеобразовательном плане — элементарно недалекие. В то же время это пока воспринимается скорее как нечто анекдотическое, с веселой злобой. Далее возникает развилка: либо все останется на уровне обновления бумагооборота — либо через некоторое время начнутся реальные действия, связанные с реорганизацией системы и перераспределением ресурсов, и тогда и науке, и обществу в целом придется извлекать куда более серьезные уроки из происшедшего, чем до сих пор.

Пока наука показала приличную готовность и умение неформально самоорганизовываться в целях самообороны, хотя этого оказалось явно недостаточно для настоящего отпора. Но это была реакция не на прямое, непосредственно ощутимое наступление на интересы ученых как исследователей и граждан, а лишь на завоевание бюрократией плацдарма для будущего наступления. Понятно, что в массах, даже если это массы трудящихся в науке, реагируют на угрозу лишь наиболее активные и понимающие, тогда как основной состав в таких случаях дожидается массовых сокращений, закрытия институтов и пр. «Реформа» пока еще прошла скорее номинальную стадию, а во что она выльется на деле, пока неясно ни реформируемым, ни самим реформирующим. Действия такого рода всегда бывают обоюдоострыми, поэтому с некоторыми шансами можно рассчитывать и на более или менее разумную осторожность со стороны властей. (Например, если составители и заказчики пресловутой «Карты российской науки» сочтут за благо этот странный продукт больше никогда не вынимать и никому не показывать.)

Как бы там ни было, уже и самым благодушным и благополучным должно было бы стать ясно, что наука перестала быть священной коровой, обитающей в башне из слоновой кости. Теперь возможность заниматься наукой и гражданская позиция как минимум не разделены, а как максимум непосредственно связаны — если, конечно, не сводить науку к тому, что делают в ней отдельные фигуранты.

5.

Все эти рассуждения не отменяют прямой постановки основного вопроса: каковы шансы выживания, развития и адаптации науки и всей системы знания в реальной перспективе, имея в виду науку именно как институт познания и возможные практические приложения этого знания — естественные и гуманитарные. Риторический тезис «Без науки у России нет будущего!» оставляет без ответа целый ряд жестких и неприятных вопросов:

— а какое, собственно, будущее России реально имеют в виду ученые, с одной стороны, и нынешние политики — с другой?

— есть ли вообще в сложившейся макрополитической, геостратегической и, наконец, исторической ситуации у России то будущее, в котором ее наука может быть сохранена, возрождена и востребована?

— если такое будущее все же есть, то через какие перипетии и испытания предстоит пройти стране и ее науке, чтобы не совсем понятным образом дожить до этого желаемого состояния?

Ответы на эти жутковатые вопросы далеко не очевидны. Не исключено, что «голландская болезнь» (в условиях высоких цен на экспортируемое сырье сначала дешевле все купить у других, а потом нечего восстанавливать из своего) поражает не только обычное производство, но и производство знания. При этом власть, ориентированная на самосохранение в короткой и узкой перспективе, может лицемерно поддерживать неубиенную риторику «Без науки нет будущего!», а на самом деле цинично полагать, что все это большей частью умирающая обуза, которую приходится тащить через настоящее в неясное завтра из соображений политики и идеологии, символики и условного престижа, традиции и инерции — но никак не из соображений житейской прагматики. При этом можно иметь самые разные мотивы: воспринимать науку как род заведомо «бесполезного» искусства (как деятельность в режиме кантовской «целесообразности без цели») или, например, как аналог отечественного автопрома, в котором протекционизм имеет смысл только как мера предотвращения социального взрыва, а вовсе не реальной конкуренции. Однако все это не исключает возможности позиции, в категорической и утрированной форме выглядящей примерно так: науки в России в прежнем ее качестве больше нет и не будет, остались и останутся лишь отдельные единичные направления, выживающие без единой целостной системы, отставание необратимо, сползание в третий мир с фатальными последствиями вплоть до дезинтеграции и войн за «русское наследство» не предотвратить, а потому нет смысла всерьез поддерживать это полуживое якобы научное образование. В этой логике достаточно создавать видимость, подобную той, какая возникла в связи со вторым завоеванием Крыма, когда аннексия пляжа была воспринята как апофеоз глобальной крутизны на уровне «поставили Запад на колени». Наука, по большому счету, оказывается здесь атрибутом большого политического пижононажа, элементом нескончаемого ролика, в котором все научное к тому же маячит на заднем плане в виде второстепенной декорации (в отличие, например, от животного мира или церкви). Можно было бы назвать это гигантским симулякром (если бы это слово не вызывало ту же оскомину, что и вконец затертое «блеск и нищета»).

В противовес этому остается построить альтернативную прогностическую и сценарную модель, в которой у России все же было бы такое будущее, в котором наука оказалась бы востребована и ради которого имело бы смысл сохранять ее всеми силами и во всех видах не только ради коммунального престижа и трудоустройства сотен тысяч, а с сопровождающими — и миллионов работников научной сферы. Построить такую модель может только сама наука (кто же еще)? Это было бы так же логично, как и альтернативная разработка концепции основ культурной политики самой культурой, возвращающая культуре субъектность и выводящая ее из положения пассивного инструмента, которым управляют извне, чтобы, в свою очередь, управлять сознанием миллионов третьих лиц.

По самому большому счету, все упирается, с одной стороны, в систему ценностей (например, антизападничество исключает признание особой ценности рацио и позитивного знания, а в конечном итоге и науки как института), а с другой — в проектное построение приснопамятной «несырьевой альтернативы». При чем это должен быть сценарий, в котором инерция сырьевой, ресурсной модели каким-то волшебным образом («русское чудо») прерывается до того, как сырьевая экономика начинает обваливаться, увлекая за собой и всю страну с ее политикой, наукой, культурой, моралью, начальством и населением. На плаву остаются лишь бесстрастно описывающие и осмысляющие этот эпохальный обвал философы, торжествующие со своими оправдавшимися пророчествами.

Однако здесь мы упираемся в еще одну проблему, связанную с вопросом о возможности мегапроекта в ситуации постмодерна или, как минимум, с особыми условиями реализации мегапроектов в таких обстоятельствах. Если эту проблему не решить хотя бы в первом приближении, то и любые новые сценарные модели, гипотетически спасающие отечественную науку, окажутся не более чем магией в духе культов карго: гигантской имитацией научной активности и прорыва при вытеснении понимания бессмысленности проекта, по крайней мере, для туземных условий.

В общем виде ситуация выглядит примерно следующей. Если сохраняются нынешние тенденции, уже определившиеся и лишь набирающие силу, наука в России вряд ли имеет те перспективы, на которые рассчитывают заинтересованные группы и которые в остаточном виде присутствуют в официальной риторике, по инерции еще представляющей «образы будущего». Это не означает обязательного демонтажа научного комплекса, но предполагает, что его существование в таким образом эволюционирующем «государстве-цивилизации» будет неорганичным и искусственным, если не сказать противоестественным. Уже сейчас официальный дискурс в этом плане откровенно эклектичен, причем баланс этой странной сборки сдвигается явно не в пользу науки.

Чисто теоретически изменить ситуацию могло бы возвращение к установкам на модернизацию, инновации, диверсификацию и т. п., включая и необходимую реиндустриализацию. Можно не обсуждать реалистичность такого разворота — достаточно признать, что это необходимое условие, без которого обсуждать просто нечего.

Положение дел осложняет фактор времени. Во-первых, отставание имеет все шансы стать необратимым в силу особенностей догоняющей модернизации в условиях ускоренного, а тем более сверхбыстрого развития. Во-вторых, все более обостряется проблема инерции и временного лага: смена вектора и создание несырьевой альтернативы (если допускать такую возможность хотя бы гипотетически) требует времени, строго говоря — поколений. При этом «зоны принятия решений» и «точки невозврата» страна проходит уже сейчас.

В этих условиях слом инерции если и возможен, то только в режиме очередного мегапроекта — как бы опасно и устарело все это сейчас ни выглядело.

Такого рода заявления сейчас периодически встречают суровую критику, сопровождающуюся советами сначала почитать литературу о тоталитарных смыслах проектного дискурса модерна и об отношении к таким идеям в ситуации постмодерна, в философии постмодернизма и пр.

Сразу надо оговориться, что критике проектного сознания высокого модерна и всей идеологии тотального проектирования («жизнь в макете, реализованном в натуральную величину») мало кто посвятил столько публикаций, как автор этих строк. Так что в данном случае речь идет о сознательном возврате к идеологии мегапроектов при всем понимании их опасности и архаичности.

Первое, что здесь приходится констатировать, это наличие абсолютно жесткой альтернативы: либо та или иная форма мегапроекта, адаптированного к условиям постмодерна, — либо сохранение инерции, которая никаким спонтанным образом преодолена быть не может, со всеми вытекающими последствиями для перспективы обвала или замедленной, но оттого не менее фатальной деградации сырьевой модели. Соответственно все это имеет самые прямые последствия для науки: вне такого мегапроекта она, если честно и по большому счету, всерьез не нужна, какие бы реверансы при этом по инерции ни делались. Это будет обычное удушение в объятиях.

Далее выясняется, что мы на данный момент находимся не просто в ситуации постмодерна, но уже и в ощущении надвигающейся исчерпанности этой парадигмы, порождающей мутации в духе неоклассицизма, afterpostmodernism'а и пр. Если здесь речь и заходит о мегапроектах, то уже о мегапроектах «нового поколения», преодолевающих издержки тотального проектирования модерна всего Нового времени, и в особенности XX века. Речь здесь идет не о тотальном программировании «от и до», но о проектировании рамочных условий, не сковывающих, а тем более не подавляющих живую спонтанность, но открывающих новые условия ее самореализации. В этом смысле речь идет о мегапроекте, целью которого является дерегулирование, что кардинально меняет пафос и смысл такого рода начинаний. Это те самые трансформации духа социума и институциональной среды, без которых невозможна несырьевая альтернатива, а с ней и производство чего бы то ни было, в том числе востребованного знания.

Наконец, особую проблему составляет реализуемость такого рода проектов. Это отдельный разговор, но в данном случае достаточно утверждения о том, что они осмысленны и полезны почти безотносительно к возможности их сколько-нибудь полноценного воплощения. Ориентируясь на такие проекты, мы по крайней мере будем делать шаги в правильном, нужном направлении, в том числе и в усилиях по сохранению и поддержке научного потенциала нации. В противном случае такие усилия будут лишены собственной идеологии и стратегического смысла и окажутся всего лишь ситуативными реакциями на симптомы приближающегося обвала.

Альтернативой этому (к тому же сейчас во всю силу реализуемой) оказывается вовсе не цивилизованный и продвинутый постмодерн, а циничный политический постмодернизм, когда страну переводят на откровенно мобилизационные стратегии, но без проекта (мобилизация без цели, но ради самого построения всех и вся). К тому же это постмодернизм с обязательной иронией, которая, тем не менее, присутствует у манипуляторов, но не распространяется на массу, все воспринимающую совершенно всерьез и с пафосом — вполне в духе радикального модерна. В таких условиях требование нормальной проектности и понятного целеполагания оказывается альтернативой откровенно ситуативному манипулированию, иногда с блеском решающему тактические задачи, но подрывающему общую перспективу и лишь увеличивающему цену вопроса выхода из колеи, ведущей в никуда.

В конце концов, не все исчерпывается такого рода прагматикой. Когда нет приемлемого прагматического выбора, остается выбор моральный. К науке это также имеет самое прямое отношение — и как к институту знания, и как к особого рода социальной организованности.