Журналисты на войне

Каких-то еще полтора года назад в сетях спорили, прилично ли журналисту участвовать в митингах и демонстрациях — а если да, то предъявлять ли пресс-карту при входе в автозак или честнее паковаться инкогнито.

Выдвигались аргументы про нейтральность и объективность, проводились границы между активизмом политическим и гражданским, скрещивались шпаги, треды уходили в бесконечность. В прениях не участвовали правоохранители, которые санкционируют или непосредственно осуществляют упаковку в автозаки, но и они, судя по практике, имели разные точки зрения. Кто-то из них от владельцев пресс-карт отступался, кто-то не отступался, но несколько стеснялся лишний раз пнуть. Но главный правоохранительский аргумент — «А мне по х**, какой ты там журналист» — изящно снял с повестки вопрос о пресс-карте.

То, что происходит с журналистами на украинском фронте, мне кажется логичным развитием темы.

Спецкора «Новой газеты» Павла Каныгина берут в заложники ополченцы в Артемовске. Крымского журналиста Османа Пашаева в Симферополе хватают люди из самообороны и допрашивают с пристрастием в ФСБ. Корреспондента LifeNews Олега Сидякина и оператора Марата Сайченко арестовывает в Донецке СБУ.

Кто ж к этой архаике серьезно относится в постпелевинские-то времена?

Мы привычно, почти машинально, возмущаемся. Маргарита Симоньян призывает забыть о разнице взглядов и вместе, солидарно требовать, чтобы журналистам дали делать их работу. Олег Кашин говорит, что нельзя относиться к сотрудникам СМИ как к вражеской армии.

А, собственно, почему?

Кто сказал? Откуда такое правило? Ну да, международное гуманитарное право оговаривает особый статус журналиста на войне: «Военные журналисты, интендантский, военно-медицинский состав и военные юристы считаются некомбатантами, несмотря на то что входят в состав вооруженных сил». Но мало ли что в Женевской конвенции было оговорено. Она, например, квалифицирует аннексии чужих территорий как агрессию. Порицает «засылку вооруженных банд, групп, наемников и т.п. от имени государства, которые осуществляют акты вооруженной борьбы против другого государства». Запрещает «наносить удары по незащищенным городам, селениям и зданиям». Кто ж к этой архаике серьезно относится в постпелевинские-то времена? Кто эти нормы соблюдает?

Никто давно уже войн не объявляет, не марширует под барабан, не приходит под стены противника торжественным строем в смехотворных красных мундирах с золотой оторочкой. Почему старинный этикет должен соблюдаться в отношении журналистов?

Потому что журналисты штатские? А кто тут военный? Идет война гибридная, кругом зеленые человечки без опознавательных знаков, политтехнологи в отставке, самодеятельные казаки и предводители повстанцев, которые носят эполеты, портупеи и псевдонимы домашней выделки.

В ходу военные фасоны — просто, прямо, истово присягаем одной из воюющих сторон.

Потому что журналисты действуют в интересах общества? У общества на этот счет иллюзий мало. В интересах своих изданий, их хозяев или заказчиков — государства, частного собственника, акционеров — это да, это общество усвоило. Расхожее мнение — журналисты врут как дышат, пресса продажная — никем не опровергнуто. Для солдата армии Украины, ополченца ДНР или сотрудника ФСБ это лишний повод дать журналисту пинка, надевая на него наручники.

Мы давно говорим о наших медиа в военных терминах — пропагандистское оружие, информационная война. Наши медиа давно перестали изображать неангажированность — последние сломались на Майдане. В ходу военные фасоны — просто, прямо, истово присягаем одной из воюющих сторон. Честь имеем. С чего бы журналистов считать невоеннообязанными? И разве не журналистов награждают орденами за Крым — массово, как настоящую армию, закрытым указом, как настоящих разведчиков?

Значит, можно с журналистами как со всеми. По той же Женевской конвенции: «Если некомбатанты принимают непосредственное участие в боевых действиях, они утрачивают свой статус, становятся комбатантами, и только тогда против них может применяться оружие».

Журналист и сам вооружен. Если отнять у него камеру, микрофон и телефон — остаются глаза, уши, руки. Надо нейтрализовать — накинуть на глаза и уши мешок, руки связать, рот заклеить. И почему нельзя выкручивать руки и заклеивать рты на войне, если в мирной жизни журналисты — по крайней мере, наши — все это с собой делать позволяют?

Журналистов берут в плен как военнослужащих информационных войск — или как диверсантов и разведчиков. Похищают как товар, который можно продать или обменять, — за них вернее заплатят выкуп. И вряд ли это циничнее, чем отправлять в соседние страны боевиков без опознавательных знаков или выходить в боевой рейд на транспорте с маркировкой ООН. Да о чем мы вообще? Наблюдателей ОБСЕ задерживают, врачей Красного Креста берут в заложники — чем журналисты-то лучше?

Эту войну можно называть как угодно, антитеррористической или карательной операцией, восстанием или революцией, — но всем же ясно, что это гражданская война. На такой войне нет правых и виноватых, своих и чужих. Все свои, все друг другу волки, все виновны и все — жертвы. Включая журналистов.

На такой войне не разбирают род войск или занятий. Тут бьют не за ксиву — за фасон штанов. За то, что визитка на латинице. За фотографии в телефоне. За очки. За нездешний акцент. За здешний акцент. Брат стреляет в брата — а мы призываем, чтобы он журналиста уважал.