Emigrant masks

Pseudonyms in the Russian abroad. Conversations with participants in the international conference held on September 3-5 in Bochum (Germany). Roman Timenchik, Nikolai Bogomolov, Oleg Budnitsky, Oleg Korostelev, Irina Belobrovtseva and others participate in the program

Ivan Tolstoy: Emigrant masks. Today it will be about the pseudonyms of the Russian abroad, about those names that, for a variety of reasons, were used by exiles of the first wave of emigration.

On September 5, the three-day international conference “Pseudonyms of Russian Emigration in Europe (1917-1945) ended. Researchers gathered in Germany, at the University of Bochuma (Ruhr region) to talk about who and how was hidden under a fictional name.

Among the conference participants are scientists and professors Aurik Meimre, Lyudmila Profess, Pavel Lavrinets, Emil Dimitrov, Michela Venditti, Stefan Schmidt, Gottfried Krew, Tatyana Podgak, Vladimir Khazan, Tatyana Megrelishvili, Boris Ravdin and others.

The organizer of the conference is a professor at the University of Bochum Manfred Shruba. He is also the head of a large project to compile a dictionary of emigrant pseudonyms. I asked Professor Shruba to tell why specialists in such an exquisite area gathered in Bochum.

Manfred Shruba: The project that I am now engaged in - a project for compiling a dictionary of pseudonyms of Russian abroad from 1917 to 1945, initially assumed the conference, since about 25 scientists from around the world were involved in the project. The task of the conference was, firstly, the summing up of some preliminary results, because the project has been going on for a year and a half. Secondly, the mobilization of the same participants. Because this project is quite painstaking and time -consuming, its conduct needs some encouragement. This conference was a certain measure of mobilization of participants.

Ivan Tolstoy: Does the planned predecessors have conceived?

Manfred Schruba: The dictionary of pseudonyms, which I compose, is oriented formally even by the very view of the well -known four -volume Masanov. That is, the first part is a list of pseudonyms indicating the magazines, periodic magazines where they are used and indicating the sources from where the information is drawn, about who is the owner of the pseudonym. The second part has a list of autonims, that is, real names with a list of their pseudonyms. The list is annotated, indicating the dates of life, basic classes, as well as biographical data. And here I focused on indicating the stages of the emigrant life of these people. Such a second dictionary after now, to the same extent that of Masanov, does not exist. Almost 60 years have passed since the fourth volume of Masanov came out, unfortunately, there was no continuation, expanding such a dictionary of pseudonyms in Russia. Meanwhile, in so many cultures of European and the whole world there are dictionaries of pseudonyms as an important source of information about the culture of this country. The absence of such a reference in Russian culture is currently very felt, in my opinion. The project, which we started, would be good to expand and develop in time, not only for a while, the between the war, for which it is planned, but also for the post -war period, it could also become the bud of the dictionary of pseudonyms, which would replace Masanov’s outdated, accurate dictionary. To do this, you need a company of cohesive and purposeful people, best at some Academy of Sciences. Take an example of Polish literature. In 1990, a five -volume of Polish pseudonyms, a dictionary of pseudonyms, which volume more than the dictionary of the pseudonyms of Masanov, was released. It was made by a small group of people for several years. A similar task would be in power in Russia. We need voltage, we need persons who would be able and are ready to do such a thing. This project, which we carry out on a narrowly defined temporary material and European material, is also designed to show that such a project is possible on Russian material.

Ivan Tolstoy: Professor Manfred Shruba. Why do researchers study pseudonyms? What does it give? The member of the Bochum conference tells the historian of literature Oleg Korostelev.

Oleg Korostelev: It is not customary to disclose pseudonyms among living people, and as for past era and history, without studying pseudonyms, we can completely imagine a complete picture of how journalism, criticism, literature developed. Because many authors existed, in addition to their own persons, also by their other mortgages and wanted to appear in literature not only under, say, the name of Zinaida Gippius, but also under the name of the critic Anton of the extreme, for example.

Ivan Tolstoy: What did this give to Hippius?

Oleg Korostelev: Gippius herself said that she, like Zinaida Hippius, writes criticism paler and less interesting than a very sharp, rude and evil critic Anton extreme. Apparently, this second hypostasis allowed her to tell her in the press that she, as Zinaida Hippius, would say she would be shy if she would not be very convenient. And this literary mask, invented by it, a completely different person, with a different style, even with another psychology, even with another sex, he behaved completely differently, he could afford this. And accordingly, several characters appeared in Russian literature in addition to Zinaida Gippius: Lev Pushchin, Anton extreme, Kirsha, and a dozen different others. All of them manifested as clearly as Anton extreme, who practically became a completely different person with his own image, with his biography, with his history. She wrote to the editors that everything that was written about Anton is extreme in the insert, all biographical data is pure truth. Keep in mind that he is different, he is like that, I am Zinaida Gippius, and he writes criticism much more interesting and acute. Moreover, it came to the point that Zinaida Hippius began to polemicize with Anton extreme, and sometimes Anton was not obeyed and began to polemnize with Zinaida Gippius, accusing her of that she spokes out to the restless and weakly about a character or a phenomenon.

Ivan Tolstoy: This, probably, can act only the shortest first time. Then, when experienced readers, newspapers leafers find out who is who, how do they begin to relate to such a game? I understand that not every writer poked with his double, but still, how does it all start to look?

Oleg Korostelev: Actually, in the Russian tradition, in Russian journalism there is such an unwritten rule: do not give two material in one issue with the same signature. Therefore, the authors who wrote a lot and were printed on the pages of the same numbers were forced to take either a pseudonym, or signed by a cryptonym, or initials, or inventing something else. The most banal, ridiculed by Nabokov is to pull out the pseudonym from the name of his wife and subscribe to Varvarin, as Rozanov did. There are almost half such pseudonyms, just forced signature. Or subscribe to your first letters. But then the fantasy began. Of course, people close to literature and journalism are experienced writers, for them it was not any secret, all knew all this. So approximately this belonged. Not everyone, of course, reached such a literary game that it was a completely different person, like Zinaida Gippius, but there were very interesting and witty literary games that readers could not solve for quite some time, especially readers, slightly remote from the epicenter.

Ivan Tolstoy: What stories do you mean?

Oleg Korostelev: For example, when one of the pseudonyms of Nabokov appeared, namely Vasily Shishkov, a pseudonym, created specifically in order to play his literary enemies, either literary enemies or the nearest environment could unravel this pseudonym. True, he was short -term, only two times were used, but Nabokov enjoyed. When Nabokov in his novel brought the same literary enemy Georgy Adamovich under the literary mask, and the critic Bitsil, who was in another city, in Sofia, suggested that another person was hiding under this mask, then the angry Khodasevich wrote in the diaries that it was necessary to quarter, how could it be, Khodasevich, when was it my literary enemy Adamovich?

Ivan Tolstoy: You mean Christopher Mortus. In general, emigration somehow promoted this game somewhere, this tradition of using pseudonyms, say, compared to the silver age or with the 19th century? Are the emigrant pseudonyms are somewhat special?

Oleg Korostelev: I would say that emigration has preserved this. In the 19th century, this was not so common, there usually pseudonyms performed a purely technical function, namely, so as not to put a second signature.

Ivan Tolstoy: Ivan Petrovich Belkin.

Oleg Korostelev: Of course, all this was. And Baron Brahmbeus, Filat Kosichkin, starting with our classic - all this was, but not in such quantities. The Silver Age erected such a game to the cult. In general, the time itself was such a game that, I don’t know who was there without a game, without a mystification, without some kind of inventions, fantasies. In exile, it simply passed from the Silver Age. Just in Soviet conditions, it turned out to be impossible, the game was not welcomed already. Since 1920, neither literary games nor literary masks have been so welcomed that they almost completely disappeared from everyday life. Especially when the era of large genres came from the 1930s, and it came to the point that in the 1950s, controversy seriously arose: do we need pseudonyms, can even abandon such a strange and incomprehensible thing? As, remember, in Alice in Wonderland: if he were an honest person, he would have signed as kind people, but what does he hide his real name? Konstantin Simonov, Mikhail Sholokhov, participated in this polemic, and then Joseph Vissarionovich put his hand, apparently.

Ivan Tolstoy: The pseudonym that bore all his life.

Oleg Korostelev: Partygenosse is not quite a pseudonym. The party name, just as the church name is a little different. Although Roman Gul, for example, also called them pseudonyms of everyone. So the emigration has preserved all this: it was partially easier to invent new names in exile, because people forced to change their status, their identification, it was easier for them to accept new masks, names. Perhaps this added oil to the fire and therefore there were almost more pseudonyms in exile than in the silver century. Maybe the era was a little more serious or tragic than the silver age, which nevertheless treated the game as life itself, and emigration was still partly a hangover after this game. All the time I was reminded of a silver age of a New Year's holiday, and emigration is when it is light, confetti was already crumbling, champagne from a dope and the dawn is already turning pale somewhere. But the craving for the holiday was still preserved, the complete sobriety did not come, and they played out on the stage of history what the Silver Age did not have time to do. I have some kind of sensation from this.

Ivan Tolstoy: What is the emigrant strip the most difficult for deciphering pseudonyms?

Oleg Korostelev: The second wave of emigration, military, and already completely tragic, associated primarily with the fact that, according to life conditions, they were forced to take pseudonyms. In the second wave, pseudonyms had almost everyone, because it was the conditions for survival. The so -called Berezov syndrome, Berezov’s disease - the case was called in exile when the poet Rodion Okulshin, famous in Yesenin circles, was forced to take not just a pseudonym, but renamed Rodion of Berezov, so as not to be expelled back to his homeland. When he was tired of hiding, he wrote a letter to the American State Department, to examine there and allowed him to finally stay so that he would stop worrying. The same situation had the same situation, all of them were forced to hide under other people's names, under other nationalities, because the Russians were knocked out immediately, and if they sign up with a Poles, then it was possible to stay. Therefore, almost a whole wave of emigration was forced to live under other people's names, surnames, and nationalities. It lasted quite a long time until the 1960-70s. Many were afraid that they would be stolen, taken away, kill, and arrange a car catastrophe. By inertia, even until the 1990s, they were in no hurry to reveal their past. Moreover, some in the past had pages that they would not want to indicate at all, because the service for many intelligence or cooperation with different regimes, which at certain moments seemed to someone not very good deeds. So the most difficult emigration of the war years remains, it will most likely never be deciphered to the end, because the newspapers entering the occupied territories still have not attributed authorship, it consisted of 80 percent of pseudonyms. People were shy to subscribe. Either they were afraid, either embarrassed, or in this buch did not know what would happen tomorrow and who could accuse them later for participating in a particular innocent journalistic act. He wrote an article, well, he wrote, he didn’t kill a man, in the end. Although the feather was equated to the bayonet long before them, and they were already forced to obey these conditions. In the first emigration, pseudonyms nevertheless remained a game that crossed from the Silver Age, in the third emigration, of course, pseudonyms were, but never before or after the second wave they were not so necessary for further banal survival.

Ivan Tolstoy: Oleg Korostelev mentioned the second wave of emigration. How was it with her? This topic, probably, will have to be devoted to an independent conference. So far, science is only on the approaches to the post -war exiles, who are separated by a certain vestibule from the first wave - a collaboratic period, that is, years under the Nazi occupation. This was devoted to a report by professor of the Higher School of Economics Oleg Budnitsky, which led to some polemic.

Oleg Budnitsky: It seems to me that this is such an intermediate station or such a bridge between the emigration of the internal that existed in the Soviet Union, and the fact that we are customary to call the second wave of Russian emigration, or rather the part that the most interested in the part of the writer. The very fact of the emergence of a sufficiently large number of people in the collaborationist press came out of 300 to 400 periodicals in different languages in the occupied territory of the Soviet Union, the fact of the emergence of many authors suggests that they were ready, they were ripe under the Soviet Union. This leads us to one of the important problems of Soviet history-this is the problem of Soviet subjectivity or Stalinist subjectivity, in which there is such a tendency recently, after the work of Stephen Kotkin “Magnetic Mountain” about how Soviet people learned to speak in Bolshevik, and Kotkin derivative of Khalfin from the city of Tel Aviv, and so on, which they write on this topic. Discussions, which are mainly in English literature. Resistance to the regime, rejection of the regime - this has faded into the background and, as it were, is believed that this was not the main trend, the main trend of Soviet history, Soviet society. I believe that this is not so. More precisely, I would say that there was a significant one, we cannot determine its number so far, a group of people, we will call them conditionally intellectuals who did not accept Soviet power and who were ready to serve as a pen, which would fight with this Soviet regime, if necessary. The term “internal emigration”, which I mention, more precisely, “emigrant” belongs to Korney Chukovsky, the letter was published in the early 1920, the letter of Alexei Tolstoy was published without the consent of the author the day before, then entered the Soviet press as a designation of those people who are not with the Soviet regime but live in the USSR. Subsequently, it was accepted with positive connotations by publicists of the second wave of Russian emigration. The person who wrote under the pseudonym Nikolai Ivanovich Osipov, but in fact who was Nikolai Nikolayevich Polyakov, whose main dignity was that he was the husband of the Olympiad Georgievna Polyakova, the author of the famous “collaborator”, so he published the article “Internal Emigration”, where this phenomenon lifted this phenomenon, saying that these are those people who did not participate, not participating, not participating, not participating They cooperate, try to live unnoticed, but they are outstanding phenomena of Russian culture. The problem is that this Russian emigration does not manifest itself and the only visible manifestation of disagreement can be suicide, for example. There was a certain number of such people, and these are not necessarily those people who tried not to consist, not to participate, work by pupils or someone else, in later Soviet times, these are Kochegars. But there were quite status people, as, say, Fedor Bondarchuk, the USSR champion in chess, who waited with trepidation when the Germans came to Kyiv. Or a member of the Union of Writers, People's Artist, Deputy of the Supreme Council even who turned out to be collaborators. And being among the employees of the collaborationist press, they, as they say, prepared a second emigration, because it was impossible to remain. Потом эти люди и стали интеллектуальным ядром второй волны эмиграции. Разумеется, тут не обошлось без псевдонимов. На страницах коллаборационистской печати в подавляющем большинстве публикаций авторы скрывались за псевдонимами. Хотя были и другие случаи. Скажем, Борис Филистинский публиковался под собственной фамилией, в эмиграции стал Борисом Филипповым. Как утверждает другой Борис — Борис Ковалев, Филистинский лично делал смертельные инъекции пациентам сумасшедшего дома новгородского и лично обратил внимание гестапо на какого-то еврея-сокурсника, который не успел из Новгорода эмигрировать.

Иван Толстой: Я поясню. Тут послышалась реплика с места рижанина Бориса Равдина о том, что Борис Ковалев взял обратно свои слова о преступлении Бориса Филистинского-Филиппова. Олег Будницкий откликается.

Олег Будницкий: Ковалев? May be. То, что написано, он ссылается на архив новгородского ФСБ. Поскольку никто тогда не знал еще, что Филиппов — это литературовед известный и прочее, то, возможно, какое-то зерно там было. Так что ситуация была разная, иногда псевдонимы были в прессе коллаборационистской, иногда люди подписывались подлинными именами, потом, будучи в эмиграции, брали себе псевдоним. Я основал серию «История коллаборационизма» в связи с работой над публикацией текстов двух коллаборационистов. Олимпиады Поляковой, опубликовавшей под псевдонимом Лидия Осипова свой текст под названием «Дневник коллаборантки», текст неполный и цензурован, видимо, редакцией «Граней». И другой человек — это Владимир Соколов, псевдоним его Самарин, человек как раз другого поколения, не из бывших, помнящих прежние времена, и поэтому не принимавших советскую власть, а человек 1913 года рождения, выросший при советской власти, но в силу своего происхождения чужого не имевший возможности получить нормального образования и эту власть в высшей степени ненавидевший.

Иван Толстой: Профессор Иерусалимского университета Роман Тименчик рассказывает о философии ложного имени.

Роман Тименчик: Существует такая философия имени, которой отдали дань выдающиеся российские мыслители начала прошлого века. И философия ложного имени — подвид этой философии, безусловно, должна изучаться по особым законам. Причем мы-то, филологи, мы изучаем не столько философию, сколько поэтику. Хотя трудно отделить этос псевдонима от проблемы структуры псевдонима. Я исхожу из того в филологическом подходе, что всякое ложное имя, пользуясь словами одного русского поэта, всякое ложное имя устроено как вымышленный текст, как сочиненный текст, носящий все признаки художественного текста, хотя он минимален микроскопически, можно сказать, по количеству звуков, вошедших в этот текст, который многоуровневый, как и всякий художественный текст. Потому что псевдоним что-то говорит нам своей фонетикой, так называемой фоносемантикой, вызывает определенные ассоциации, своей морфологией, скажем, появлением уменьшительных суффиксов, даже немножко меняет характер псевдонима в сторону умаления и в сторону комического, возможность комического прочтения и вообще указывает на псевдонимность, потому что комические имена почти всегда указывают на псевдонимность, потому что если у человека в жизни такое имя, то он бы взял псевдоним, своей акцентологией, всеми теми чертами, которые мы выделяем в поэтическом тексте. Эти уровни иногда находятся в отношении так называемого, если употреблять ученые слова, изоморфизма, друг друга поддерживают, но бывают и контрапунктические отношения. Скажем, семантика комическая, а фонологически это оформлено как-то очень аристократично, благородно и торжественно. То есть, как это часто бывает в художественных текстах, которые строятся именно на противочувствии, как говорил психолог Выготский. Что касается эмигрантских псевдонимов, в отличие от дореволюционных российских, то тут, мне кажется, важно для эвристики, поисков псевдонимов, для вычленения в общем словнике, именнике русских эмигрантских авторов, для вычленения того, какая фамилия может оказаться псевдонимом, важно обратить внимание на усиление моментов социального самоумаления, самоуничижения, ничтожности, вплоть до уничтожения. Собственно псевдонимы «Никто», «Ничто», «Некто», «Незнакомец» бытовали и в русской дореволюционной среде. Но здесь попадание в чужое социальное пространство, что очень важно — в чужое лингвистическое пространство, в условиях ксенофонии, когда всякое русское слово звучит отстранено и так далее. Вот это желание стать невидимкой, желание раствориться, комплекс анонима, комплекс инкогнито в этом чуждом мире, он может проявляться в разных формах в построении псевдонима. Отсюда, между прочим, любовь эмигрантов к фамилиям, начинающимся на «не». Идея негации, идея «я не я», не ищите меня, меня здесь нет, никакого Александра Ивановича не было — это очень важно для эмигрантского этноса вообще, для мифологии эмиграции вообще.

Иван Толстой: Совершенный никто, человек в плаще.

Роман Тименчик: А еще, мне кажется, очень важно, когда случаи, иногда вопиющие, похищения имен реальных людей, которые погибли или в обстоятельствах Первой мировой войны или Второй мировой войны, то есть берутся имена-мемориалы. Я в этом докладе называл их «мартиронимы», в честь каких-то мучеников, в честь мучеников русской истории, русской литературы, как бы продолжение их дела и так далее. Вот это главные две тенденции в эмигрантском именно ложном самонаречении, на которые я хотел бы обратить внимание с точки зрения именно технической, как, приглядываясь к подписям в эмигрантской периодике, на эмигрантских книгах, как вычленить псевдонимы. В каких-то случаях эмигранты сами сигнализируют о том, что это ложное имя. Если человек берет фамилию В. Алов и в скобках сообщает, что его настоящее имя Моисей Излер, то мы понимаем, что это отсылка к одному из главных псевдонимов Золотого века русской литературы гоголевскому имени на книжке «Ганц Кюхельгартен». В каких-то случаях псевдонимность не так сильно обозначена, не так сильно отрефлексирована самим автором, полускрыта, но намек всегда остается. Описать систему таких намеков я и пытался в своем сообщении.

Иван Толстой: Правильно ли я понимаю, что изучение псевдонима столько же важно на самом деле, сколь и изучение вымышленного героя? Раскрываются потрясающие глубины смыслов.

Роман Тименчик: Да, я об этом немножко тоже говорил в докладе, пользуясь известной тыняновской формулой, что в художественной литературе нет не говорящих имен. Более того, не только типологически это сходно, но существует некоторый общий фонд, из которого черпаются имена для литературных персонажей и для псевдонимов. Это так называемая «Светская повесть» или «Роман с ключом», мы знаем эту традицию в русской литературе, начиная еще с сологубовского «Тарантаса», где по причинам юридической безопасности нельзя называть имя прототипа, не только называть, но даже намекать на него нельзя, а надо обозначить его нейтральным именем, как правило, не существующем в реальном ономостиконе российском. Вольтский, Вельский — таких фамилий не бывает. Это фамилии или театральных псевдонимов, или персонажей светской повести, или газетчиков 20 века.

Иван Толстой: Иногда за псевдонимами скрываются люди авантюрной судьбы, а то и манипуляторы гигантских сумм. Об одной из таких фигур – Сергее Соколове, - окруженном орнитологическими псевдонимами и названиями (Кречетов, Гриф), рассказывает профессор Московского университета Николай Богомолов.

Николай Богомолов: Одна точка зрения, которую представляет Олег Витальевич Будницкий, что Братство русской правды — это было такое колоссальное измышление литератора Сергея Алексеевича Соколова, он же Сергей Кречетов, он же атаман Кречет, который все это, как Чуковский говорил, из головы выдумал, под это дело получал достаточно большие деньги, на которые сам существовал и позволял существовать некоторым другим людям.

Иван Толстой: А от кого получал деньги?

Николай Богомолов: И от монархических организаций, и от тех людей, которые просто хотели поучаствовать. Существовала система сборов на то, чтобы этому Братству как-то позволить существовать. Довольно большие это были деньги, кажется, самый большой был порядка миллиона долларов, из-за которого, собственно говоря, такая основная история Братства русской правды и закончилась, потому что выяснилось, что этот миллион долларов — это такие горячие деньги, к которым опасно прикоснуться. This is one point of view. Вторая точка зрения, что это была такая серьезная организация, у которой действительно были и террористические ячейки, и структура вне России, которая координировала всю эту деятельность, которая устраивала теракты, диверсии, захватывала целые города, что-то из того, что когда-то делали Балахович и люди такого же масштаба.

Иван Толстой: А Кречетов и другие члены Братства русской правды утверждали, что это было в 1920-е, в середине 1920-х, в конце 1920-х, не только в эпоху гражданской войны.

Николай Богомолов: Да, конечно. Собственно говоря, Братство русской правды очень сильно выдвинулось после 1927 года, после операции «Трест», после того, как чекисты инфильтрировались в структуры всяких воинских организаций российских, что поставили под сомнение вообще их дальнейшее существование. Тогда Братство русской правды выглядело фактически единственной организацией, которая что-то реально делала.

Иван Толстой: А фигура самого Сергея Алексеевича Кречетова-Соколова, она предполагала такой авантюризм, такой литературный проект, как это называет Олег Будницкий?

Николай Богомолов: Думаю, что да. У Владислава Ходасевича, который его интимно знал на протяжение долгого периода, есть фраза в статье «О меценатах» - «литературных дел мастер». В литературе он вел себя приблизительно так же, как в деле с Братством русской правды. Для «Золотого руна» он использовал деньги Николая Павловича Рябушинского, которые тот не считал, для издания журнала «Перевал» он нашел человека, получившего большое наследство, порядка 25 рублей, в 1906 году это были очень большие деньги. В итоге этот человек, Владимир Васильевич Линденбаум, оказался совершенно в полной нищете, потому что все деньги Соколов истратил на издание «Перевала» и на создание каких-то структур вокруг этого журнала. Снимался особняк для редакции, устраивались роскошные приемы и так далее. Те деньги, которые стоило бы тратить на журнал, уходили на создание пены вокруг этого журнала.

Иван Толстой: А как Кречетов умудрился пережить гражданскую войну? Судя по вашему рассказу, он был талантлив в смысле своего продюсерства, как сегодня, наверное, сказали бы, как импресарио при издательском процессе. В гражданскую войну каково ему было?

Николай Богомолов: Вообще говоря, он был на самом деле честным офицером во время Первой мировой войны. Он попал в плен, вернулся уже в 1918 году летом или осенью, то есть когда гражданская война была уже в разгаре и довольно непримиримо занял сторону белого движения, пробрался на юг, занимал там довольно высокие посты, но он не подлежал призыву, потому что был ранен, служить он не мог. Он работал в Осваге, занимал еще какие-то посты достаточно высокие, приближенные к тем сферам, которые занимались идеологической обработкой.

Иван Толстой: Как он пережил историю с его попытками разоблачения?

Николай Богомолов: Насколько я понимаю, таких прямых попыток разоблачения не было, были попытки его отодвинуть на второй план и занять то место, которое приносило достаточно большие доходы, так скажем. Но те люди, которые это проводили, они не понимали, что, отодвинув его, они лишатся и доходов, потому что того таланта, который был у него, у них не было, к сожалению или к счастью, я не знаю. Думаю, что очень многие были весьма разочарованы. А сам он ушел в тень, уехал во Францию и вскорости умер.

Иван Толстой: Николай Богомолов. Интересно проследить, как эмигрантские псевдонимы влияли на литературу внутри советской России. Один из самых талантливых (и, увы, наименее прочитанных) авторов первой волны эмиграции – Владимир Рындзюн, писавший под псевдонимом Ветлугин, определил один из ярчайших образов у Михаила Булгакова – генерала Хлудова. Рассказывает таллинский профессор Ирина Белобровцева.

Ирина Белобровцева: Во-первых, как выяснилось, Булгаков читал его роман, роман с потрясающим названием, который не забывается никогда, «Записки мерзавца», где повествование ведется от первого лица. Я думаю, что Булгаков должен был это оценить. Тем более, что у него тоже есть роман с повествованием от первого лица «Записки покойника», прекрасный роман о театре. Я думаю, когда он прочел в 1922 году «Записки мерзавца», они у него остались. Булгаков был писатель, как Ремезов говорил, писатель есть глазастый и ушастый, вот Булгаков был ушастый писатель, он все воспринимал на слух, он вообще был музыкальным человеком, любил воспринимать все на слух. Иногда, когда читаешь Булгакова, кажется, что он все это слышал. И я думаю, что кроме того, что он читал роман «Записки мерзавца», это был роман нашумевший, его ругали все - его ругали в советской России, его ругали за границей русские критики, поэтому на него надо было обращать внимание любому писателю советскому, каким был Булгаков в это время. Все-таки, я думаю, что с гораздо большим интересом он прочел несколько позже, когда он работал над своей пьесой «Бег» - это значит 1926-28 год, он воспринял другую книгу Ветлугина «Третья Россия». Эта книга с очень хорошим названием, название это придумал в свое время Мережковский, но совсем по другому поводу, и фактически Ветлугин, это название идет от того, что есть Россия дореволюционная, есть Россия красная, то есть большевистская, а у России должен быть третий путь. То есть Ветлугин считал, что это должен быть путь капитализма, путь собственности, путь людей, которые могут что-то в своей жизни создать такого материального, чтобы другим тоже от этого было хорошо. И в этом плане Ветлугин был очень интересным человеком, у него была своя идеология, у него были свои мысли об этом. Он, например, в отличие от большинства людей, хорошо относился к мешочникам, потому что мешочники создавали продукт, что называется. И в «Третьей России» он писал о гражданской войне. А когда Ветлугин, сам участник гражданской войны в каком-то смысле, он был журналистом, он был очень близко к линии фронта, он туда ездил, он знал, как проходят бои, он был человеком необыкновенной эрудиции, необыкновенных знаний о гражданской войне, написал о ней четыре книги, «Третья Россия» - одна из них. В этой книге он писал, в частности, в одном из очерков о военачальниках на гражданской войне, военачальниках, конечно, добровольческой армии, которую он ставил очень высоко, он понимал, что эти люди занимаются самопожертвованием, Ветлугин считал, что были люди, которые могли бы спасти Россию. И одним из таких людей был генерал-лейтенант Слащев. Он был человеком весьма противоречивым, с одной стороны дали ему титул Слащев-Крымский, как великим военачальникам России всех веков, с другой стороны его называли Слащев-Вешатель, что в России тоже было не первый раз. Это был человек, который железной дисциплиной пытался удержать Крым и удерживал. То есть он сам рисковал своей жизнью, он рисковал жизнями людей, которые ему доверились, в смысле своими подчиненными, и он был действительно способен это сделать. Но и в армии были свои нелады, свои счеты, свои интриги, ему не дали звания главнокомандующего, а может быть стоило бы это сделать. У Слащева была своя какая-то идеология, которой у добровольческой армии в целом и не было. Это был человек, про которого распускали слухи, что он кокаинист или морфинист, или что этот человек действительно вешает на каждом фонаре и на каждом шагу. И когда Булгаков решил одному из своих героев этой пьесы «Бег», достаточно красноречивое название, то есть о тех, кто покинул Россию, кто эмигрировал из России, он решил этому герою дать прототип, вернее взять прототипом этого самого Якова Алексеевича Слащева. Он назвал его Хлудовым. Я думаю, многие ваши радиослушатели помнят фильм «Бег» Алова и Наумова, где совершенно гениально эту роль сыграл Владислав Дворжецкий, даже в кино чувствуется, насколько это мощный образ, у Булгакова тем более. Булгаков был человеком чрезвычайно, я бы сказала, временами буковедом, пунктуальным, очень точным. Он читал все, что можно прочесть по той теме, на которую он сейчас пишет. Ему нужно было написать жизнеописание Мольера, он шел к букинистам и говорил: «Мне нужны книги на французском, на немецком. Мне нужны книги, я хочу писать о Мольере». Собирал 15 книг, прочитывал их и после этого начинал принимать какую-то точку зрения, создавать какую-то свою концепцию и писал. Ему нужно было писать роман «Мастер и Маргарита», у него есть подготовительные тетради в огромном количестве, где он сам с собой разговаривает, где он сам с собой спорит на основании, знал ли Иисус Христос арамейский язык. Давайте посмотрим, знал или не знал, по книгам. Что такое центурион, что такое армия и так далее. То же самое было со Слащевым, ему надо было написать о Слащеве под другой фамилией, разумеется, он читал про Слащева все. А раз уж он читал все и раз уж он читал «Записки мерзавца», то пройти мимо «Третьей России» Ветлугина, он, разумеется, не смог. У Ветлугина, которого эмиграция не любила за очень хлесткое слово, я думаю, ему завидовали из-за этого хлесткого слова, у него была такая энергетика бешеная, он там мог описать все что угодно, что ему, конечно, должны были завидовать, не любить его и говорить, что он циничный и все, что угодно. Но когда он пишет о Слащеве, он восхищается этим, он отметает все эти обвинения или он пишет мимоходом, что под кокаином или под действием алкоголя Слащев делает то-то и то-то. Мы не знаем, было это или не было, он так это вешает вдруг куда-то и уходит от этого. Потому что ему главное другое, что Слащев в любую минуту готов рискнуть свой собственной жизнью, что он понимает, ради чего он все это делает. Он, как описывает Ветлугин один из боев, он ведет в последний бой с большевиками тысячу юнкеров, то есть тысячу молодых людей и сам идет впереди. И это чуть ли ни рукопашная, это такой бой, в котором люди в общем-то должны погибнуть и он сам тоже, но он идет, и он знает, как это сделать. Он был великолепным стратегом, он был великолепным тактиком. Казалось бы, несмотря на очень многие существующие антипатичные мемуары о Слащеве, Булгаков создает образ человека, который вроде бы вешает на фонарях, а между тем он чрезвычайно симпатичный. Это образ мощный, это образ человека, мощного изнутри. И мы видим, что его подрезают такие нешуточные страсти, и что он служит действительно какому-то большому делу, ради этого он идет на казни, на смерть. Булгаков в какой-то момент был даже в растерянности. Он создал этот образ по наитию, он писатель невероятного масштаба, он угадывает все то, что стоит за каким-то человеком. В 1928 году он заканчивает «Бег», начинается доработка, потому что театр требует что-то исправить, цензура требует что-то исправить, он пишет какие-то добавления, но этот образ, кроме конца, остается одним и тем же. В итоге Булгаков приходит к концу, Хлудов, прототипом которого был Слащев, кончает жизнь самоубийством. Булгаков не видит у него никакой возможности другой, все, этот человек исчерпал себя. Реальный Слащев, и Ветлугин об этом знает, когда пишет о Слащеве, перешел на сторону советской России. Он вернулся, потому что ему предложили вернуться, не то, что он приехал просто так — вот я, Слащев. Ему предложили вернуться, ему предложил Троцкий, ему выслали встречающих его людей, ему дали должность в школе высшего состава Красной армии с ужасным названием «Выстрел», и он там работал. Рассказывают совершенно замечательные байки про то, как Буденный, разозлившись на Слащева, который сказал, что бездарно Красная армия провела этот бой, Буденный, который был среди его слушателей, вскочил и стал целиться в него из револьвера и стрелять. Слащев стоял совершенно спокойно, когда это все кончилось, сказал: «Вот так вы и стреляли». То есть он был человеком недюжинного мужества, совершенно замечательной военной сметки и умения, хватки. Естественно, это был человек, который внушал к себе и уважение, и удивление. Ветлугин продолжал заниматься Слащевым, мысль об этом человеке не оставляла, потому что было непонятно, что это такое, это был человек невероятного масштаба. И видно, как Булгаков перенимает точку зрения Ветлугина, вопреки точкам зрения других мемуаристов, даже если это такие величины как Врангель. Булгаков их отодвигает в сторону. Он может взять внешность Слащева, а суждения о Слащеве, понимание о Слащеве он может взять у Ветлугина, который восхищается этим человеком и который понимает этот необыкновенный масштаб личности. И тогда Булгаков идет как бы за Ветлугиным, пока он создает этот образ до 1928 года, он не знает, что в 1929 году Слащев будет убит у себя на квартире при этой Школе высшего комсостава Красной армии. Это очень подозрительные обстоятельства, мы не можем точно сказать сегодня, подослали ли к нему этого убийцу или действительно, как это писалось в газетах, Слащев когда-то приказал повесить его брата, он мстил просто. Very difficult. Тем не менее, это все равно было за рамками и ветлугинского описания Слащева, и за рамками уже создания «Бега». Поэтому когда Булгаков в 1929 году опять начинает внезапно задавать вопросы о Слащеве и просить свою знакомую из редакции киевской газеты съездить в город Николаев, где происходило основное действо, спросить, нет ли там людей, которые его помнят, как они к нему относятся — это странно звучит. Все, уже все сделано, уже точка поставлена в пьесе, а опять мы видим, как это его не оставляет. Его знакомая едет, она находит людей, которые его знали. Да, был такой человек, к нему ходила делегация, которая просила все-таки навести порядок в Николаеве, чтобы людям можно было спокойно ходить по улицам. Он наводит порядок, он открывает отделение банка, он добивается того, что никаких разбоев и грабежей нет. И при этом, когда он начинает мобилизовать людей в ополченский отряд, если человек вдруг оказывается дезертиром и пытается от него скрыться, по его приказу человека расстреливают, на глазах семьи прямо расстреливают. И она об этом пишет Булгакову. Рядом она пишет, что при этом взяли на довольствие зоопарк, поставили охрану к аквариуму. Рассказывает Булгакову, как этого человека, у которого «расстрелять» и «подавайте ужин» говорилось в одной интонации. Не знаю, что чувствовал Булгаков при этом, когда он это читал. Я понимаю, что я чувствовала, когда я это читала. Я понимаю, что Булгаков опередил все это, написав своего Хлудова, который абсолютно в одной интонации, не возмущаясь, не крича, он говорит все ровно. Это человек, для которого действительно то, что он делает — это самое главное, а все остальное — это побочное. Он понимает, что если ему удастся то, что он задумал, если ему удастся спасти Россию, все остальное — это ерунда. Но дальше Булгаков пишет этой женщине: «Ничего не понимаю, как это можно расстреливать человека на глазах у детей и одновременно обеспечивать николаевский зоопарк продовольствием. What is this person? Что у него - паранойя, депрессия, стресс? Я, окончивший медицинский факультет с отличием, я не понимаю, что это за человек, я в растерянности, что это такое. Он способен озадачить многих». То есть сила этого человека была в том, что один раз начав о нем думать, и Ветлугин, и вслед за ним Булгаков уже от него отделаться не могли. Поэтому видно, как Булгаков, временами попадая лексически в ту же самую тональность, что и Ветлугин, буквально воспроизводит его обороты речевые, когда он пишет о Слащеве. И это дало ему возможность, поскольку Ветлугин тоже очень много думал над этим образом и гораздо раньше Булгакова, на пять лет раньше, это дало Булгакову возможность создать один из самых замечательных образов в русской литературе.

Иван Толстой: Ирина Белобровцева. Когда же разыскания десятков исследователей воплотятся в Словарь псевдонимов? Вопрос – руководителю проекта профессору Манфреду Шруба.

Манфред Шруба: Я получил средства на три года. То есть финансирование обеспечено на три года. Прошло полтора года, создана примерно половина проекта. Так что я надеюсь с помощью сотрудников, которые участвовали в конференции, и тех, которые не смогли приехать, я надеюсь, что смогу в течение 2016 года завершить работу над этим проектом. Надеюсь в течение или к концу 2016 года выпустить Словарь псевдонимов русского зарубежья, если удастся, если не произойдет ничего неожиданного. Это будет, конечно, незавершенный труд, но его можно будет пополнять, его можно будет расширить в сторону второй волны, например. Его можно будет расширить не только в сторону Европы, как сейчас, но и Америки, и Азии, например.

Иван Толстой: И на этом мы заканчиваем программу «Эмигрантские маски», подводящую некоторые итоги трехдневной международной конференции «Псевдонимы русской эмиграции в Европе», которая прошла в Германии, в университете города Бохума. Организатор и руководитель конференции - Манфред Шруба. В программе также участвовали Ирина Белобровцева, Николай Богомолов, Олег Будницкий, Олег Коростелев, Роман Тименчик.