Победа над солнцем

Война, революция, изгнание, возвращение, раскол, смута, бунт и снова (на этот раз добровольное) изгнание: текст биографии Юрия Любимова читается полулегендарным эпосом шекспировского масштаба и накала страстей. В творческой его судьбе не было ничего личного, частного — только общее, универсальное: символично, что смерть любимовской Таганки летом 2011-го подвела тревожную пунктирную черту под всей историей феномена русского репертуарного театра. Так давно уже не живут и не творят: Любимов был последним из протагонистов современной России, принадлежавших к эпохе больших нарративов. Феноменальную жизнестойкость последнего из великих режиссеров ХХ века трудно не прочитать напоследок метафорой распространения тотальной авторской воли не только на театральной сцене, но и за ее пределами — в той железной хватке, которая до последних лет отличала все без исключения спектакли Любимова, и в той жадности жизни, которая до последнего дня была заметна в каждом его полном привычной энергии жесте, читалось категорическое несогласие с тем, что кто-то или что-то может ограничить количество отпущенных ему солнечных восходов и закатов.

Судьба Любимова вообще выглядит победой воли в схватке со временем и пространством, из которой он всякий раз умудрялся выходить победителем. В истории отечественной (да и мировой) культуры мало найдется примеров человеческого и художнического мужества, сопоставимых с историей спектакля «Живой», запрещенного цензурой в 1968 году и выпущенного двадцать один год спустя, в феврале 1989-го. Создав собственный неповторимый стиль и моментально опознаваемую эстетику, Любимов вопреки обстоятельствам вплоть до последних лет жизни был вынужден доказывать, что невероятная по силе художественной воли идея Театра на Таганке может быть реализована отнюдь не только в театре на Земляном Валу, а в любой, в сущности, точке земного шара. Идея Таганки властно и в полный рост прорастала сквозь всякие подмостки, на которые вступал Любимов: так было и в миланском Ла Скала, где в 1975 году режиссер дебютировал в оперном жанре, так было и в Вахтанговском театре, где весной 2012-го он выпустил свою первую после ухода с Таганки премьеру, так было и с последней постановкой режиссера — «Князем Игорем» в Большом театре.

«Любимов умер» — это оксюморон.

Осмысление опыта Юрия Любимова — задача не из легких: непостижимый даже по сугубо человеческим меркам, в контексте эволюции театрального процесса ХХ века с его учащенным ритмом стилевых смен он кажется попросту иррациональным. «Для меня современное, — сказал когда-то Любимов, — это то, что было и тридцать, и сорок лет назад». За 97 лет он прожил сразу несколько жизней: одну — выпускника студии при МХАТе 2-м, солиста Ансамбля песни и пляски НКВД, успешного актера театра и кино, героя «Кубанских казаков» и лауреата Сталинской премии 1947 года, другую — создателя Театра на Таганке, на излете оттепели «последним прошмыгнувшего в дверь, которая тут же захлопнулась», третью, совершенно не известную в России, — выдающегося оперного режиссера, поставившего несколько десятков спектаклей на главных музыкальных сценах мира, от миланского Teatro alla Scala до парижской Opéra.

Сложносочиненный и внутренне неоднородный, творческий путь Любимова никогда не был равен себе: невозможность свести его к общему знаменателю максимально затрудняет любую попытку идентификации. Пожалуй что главный вопрос, на который еще только предстоит найти ответ, — как к ригидному тоталитаризму поздних лет пришел «театр открытых дверей», театр, взорвавший четвертую стену и в голос заговоривший со сцены о том, о чем раньше было принято шептать только на кухнях. Еще предстоит осмыслить, как синонимом «культуры два» стал театр, присягнувший на верность «культуре один», — театр коллективного авторства, театр, ставший местом проведения легализованных демонстраций и заменивший нескольким поколениям жителей СССР городскую площадь, но умудрявшийся при всем при этом оставаться территорией в первую очередь не политического, но эстетического высказывания.

Нужно очень потрудиться, чтобы поверить в скорбную реальность происшедшего: «Любимов умер» — это оксюморон. И дело тут, конечно же, не только и не столько в беспрецедентном творческом долголетии отца-основателя Театра на Таганке. Уникальность фигуры Любимова определялась симультанностью существования сразу в двух редко когда соприкасающихся измерениях: он одной ногой стоял в фантастическом, полулегендарном пространстве большой истории и одновременно властно формировал социокультурную повестку дня сегодняшней России. Его смерть — не просто конец эпохи, но нечто несоизмеримо большее — уход Юрия Любимова означает утрату физической связи времен: вызывающая по нынешним дням цельность жизни и натуры великого режиссера противостояла рваной дискретности новейшей отечественной истории. Потому, возможно, нам, беспризорным детям постисторического времени, так мучительно тяжело подыскивать сегодня подобающие слова для прощания.