Вредные советы

Мне не приходилось видеть Елену Шварц в возрасте актрисы Яны Савицкой: я тогда еще не родился и не мог ее встретить такой — даже на улице, случайно. Однако уверен, что у Шварц и Савицкой очень мало внешнего сходства. Подозреваю, что такой, какой ее играет Савицкая, Шварц никогда не была, даже когда злилась и хулиганила. Да, поэтесса славилась трудным характером, хотела походить на надменную, взбалмошную Кинфию, которой посвящал свои стихи Проперций, но, с другой стороны, ведь этим Проперцием все сказано: кроме богемной копны волос Шварц носила роскошную тунику из книжной культуры и изысканных манер. У артистки Савицкой в спектакле совсем другая прическа, да еще спутанная; блеклая, ненарядная одежда; потерянная, какая-то бомжатская пластика; она кажется меньше и беззащитнее Шварц, а манеры ей заменяет нескрываемая нервная горячка почти клинического свойства. Единственное, что есть портретного, — взлетающие, причудливо направленные пальцы правой руки: именно с этим жестом Шварц читала свои стихи, словно нащупывая в воздухе таинственные связи между словами. Кто же к нам пришел — такой чужой и странный, но со знакомыми стихами и пальцами?

О режиссере Борисе Павловиче нужно сказать как минимум две вещи. Во-первых, внешне он — как две капли воды — Бертольт Брехт. Во-вторых, долго возглавлял театр «На Спасской» в Кирове и самоотверженно держался на этом посту, напоминающем монашеское послушание, до последнего, превратив провинциальное учреждение культуры в экспериментальную площадку, пользовавшуюся заслуженной популярностью. Именно там в конце 2000-х и рождался спектакль по стихам и автобиографическим запискам Шварц. Режиссер и актриса ничего не знали о смертельной болезни своей героини, когда собрались с ней знакомиться и показывать, что получается, выяснилось — поздно. Судьба спектакля сложилась и хорошо, и скверно: его заметили и номинировали на «Золотую маску», однако, по стечению обстоятельств, показаться в конкурсе не удалось, гастролировали в Москве годом позже, уже в рамках «Маски плюс». Теперь Павлович работает в БДТ, занимается там образовательными проектами, талантливую актрису Яну Савицкую тоже позвали в знаменитую труппу, и не восстановить спектакль на новом месте работы было бы расточительно. Решение о выпуске второй редакции «Видимой стороны жизни» в репертуаре БДТ, конечно, принимал худрук Андрей Могучий, и, думаю, главной причиной было то немаловажное обстоятельство, что Елена Шварц — дочь Дины Морисовны Шварц, легендарного товстоноговского завлита. Впрочем, в новых (а для Шварц, конечно, хорошо знакомых) стенах спектакль зазвучал неожиданно, обзаведясь незапланированным месседжем.

Савицкая, а вернее, то странное существо, которое она блестяще и рисково играет, возникает у стойки театрального буфета, где еще минуту назад шел бойкий розлив кофе и коньяка. Она нагружена листками, бумажками, книжкой стихов, пытается все это примостить на стойке, начинает разговор со зрителями с какой-то совсем не актерской ноты. Так смертельно усталые экскурсоводы говорят: «Здравствуйте, моя группа», острым ритмом речи симулируя энтузиазм. Существо то ли стеснительно, то ли презрительно отводит глаза, бродя взглядом по макушкам голов, потом натужно шутит: «Нас много, нам будет жарко, а если мы откроем окна, нам будет холодно». Потом, когда от бонтона не останется и следа, она будет дважды кидаться к окну, бешено и тщетно дергая фрамугу, — то ли хочется дышать, то ли головой о мостовую. Все тем же бесцветным срывающимся голосом продекламирует десяток стихотворений, в том числе «Зверь-цветок», поэтический автопортрет Шварц, — и сломается. Замолчит, разразившись неловкой паузой, с выражением шизофренического ступора на лице. И, достав, как кролика из шляпы, взаправдашний самурайский меч, словно Ума Турман из «Убить Билла», пойдет на бой с невидимым врагом. Потом нападет на оказавшегося среди публики композитора Леонида Десятникова: «Не хочу читать, давайте вы будете читать». — «Я не могу, я не взял очки». Савицкая парирует с неподражаемой возмущенной интонацией: «Нет, вы это слышали, он не взял очки». И это только начало скандала: она будет тырить у зрителей рюмочки, а потом поспорит с буфетчиком, пытаясь оплатить двухтысячный счет пригоршней звонкой мелочи. Будет метаться между столиками, больно толкаясь, без «извините» и «спасибо», и взгромоздится с ногами на подоконник, полагая, будто находится в автобусе: «Остановите, я проехала». Будет говорить, будто бредить, — во всеуслышание и никуда.

Борису Павловичу удалось избежать мерзейшей черты мемориальных постановок — пафосного придыхания и фальшивой задушевности. Он сделал их слабыми и ненужными средствами, сразу поместив актрису по ту сторону истерики. Мемуарные тексты Шварц, принципиально фрагментарные, тут порезаны совсем мелкой стружкой и лишены всякой нарративной логики. Это только всполохи — о времени, о культурном багаже, о бытовой бесприютности, о странности любви, переходящей в отчуждение, об обреченном одиночестве поэта, вынужденного рвать глотку на французских гастролях перед глухими старушками с вязаньем, пока не приходит единственный благодарный слушатель — его собственная смерть.

Хорошо, что этот спектакль сегодня переехал в БДТ. Всякому стареющему театральному дому с великими традициями знаком искус всепожирающей нормативности. Суть традиций постепенно размывается, а на их место приходят скрижали Мойдодыра: что-то о сменной обуви, головных уборах — и прочие «Локти от стола!». «Видимая сторона жизни» очень кстати напоминает публике: искусство — вещь невоспитанная и страшная, оно граничит с безумием, оно хлещет коньяк стаканами и держит грязь под ногтями. И это — хватит держать неловкую интригу — не классик современной поэзии Елена Шварц оказывается героиней Яны Савицкой, а ее растрепанная Муза, юродивый демон творчества. Немногим видимая сторона той напряженной внутренней жизни, из которой единственно и растет, не ведая стыда, настоящее искусство. Если угодно, в этом спектакле найдется и сносная художественная программа, о необходимости которой так любит говорить Андрей Могучий. Речь, конечно, не о повышении сотрудниками БДТ расхода коньяка, а о спокойном и невежливом равнодушии к ханжам, которых заденут, или обывателям с вязаньем, чьи удобные стулья покачнутся или падут, бессильные перед гневом вооруженных самураев.