1:0: русский китч бьет евротрэш

В городе Регенсбург состоялась-таки премьера оперы Антона Лубченко «Доктор Живаго». Конфликт между автором и дирижером оперы и режиссером обеспечил событию неожиданный пиар, в отдаленный баварский городок съехалось очень приличное количество журналистов. COLTA.RU решила узнать, как выглядит эта ситуация глазами самих немцев. С любезного разрешения Frankfurter Allgemeine Zeitung мы публикуем перевод вчерашней рецензии корреспондента газеты Керстин Хольм. Автор перевода — Анастасия Буцко.

Все здоровые культуры здоровы одинаково. Все сходящие с ума культуры делают это каждая по-своему. Это обстоятельство сделало театр Регенсбурга, где только что состоялась мировая премьера оперы русского дирижера и «многосочинителя» музыки Антона Лубченко «Доктор Живаго», также и театром актуальной холодной войны между Россией и Европой.

Лубченко руководит оперой во Владивостоке и находится в лучших отношениях с правительством, православной церковью и «Газпромом». В свои 29 лет он является автором семи симфоний, трех опер, пяти балетов, восьми духовных сочинений, а также трехчастной симфонической поэмы об отечественной газодобывающей промышленности.

«Доктор Живаго», четвертая опера автора, музыкальная драма, написанная по заказу Регенсбургского театра, особенно близка его сердцу, говорит маэстро, поскольку речь идет об истории любви, в которую вписана изрядная доля реальной истории и политики. Кроме того, классический шедевр Пастернака являет ему истинную Россию — во времена, когда охочая до трэша Европа где только возможно пытается расправиться с русской культурой. Одновременно Лубченко расписывается в любви к эстетике чувства, которая, по его мнению, ближе русским, чем заумный музыкальный язык авангардистов от Вольфганга Рима до Хельмута Лахенмана.

В центре сюжета оперы (Лубченко является и автором либретто) — любовная пара, чья связь разрывается Гражданской войной, революцией и семейными обязательствами. Но тщетны поиски этого шока, этих ран в музыкальной ткани сочинения. Это бесстыдная солянка из классических клише, стилизаций и цитат. Правда, по мнению Лубченко, именно это соответствует его миссии провозвестника и первопроходца неорусского ренессанса. Цель этого возрождения — воскресить тех, кто того заслуживает (Чайковского, Прокофьева, Мусоргского, Рахманинова), и использовать силу их чувственного миросознания для того, чтобы просветить нас, сегодняшних. Само собой разумеется, что этот «Доктор Живаго», по воле создателя, может исполняться только на русском языке.

Лубченко работает экстенсивно, как российская сырьевая промышленность, вырабатывая валовой продукт своих регистровок. Его новое трехчасовое сочинение предусматривает пять теноровых партий, видимо, соответствующих истерическому настрою мужчин той эпохи. Театру Регенсбурга пришлось пригласить четырех певцов: двух из Мариинского театра, двух из руководимого Лубченко театра во Владивостоке. Врач Живаго, которого поет величественный, темный баритон из Мариинки Владимир Байков, встречается в военном госпитале, где он лежит после ранения, с медсестрой Ларой в феерическом исполнении регенсбургской дивы Михаэлы Шнайдер (лирико-драматическое сопрано). Девять сцен оперы распределены на 25 лет, в течение которых герои находят и снова теряют друг друга. Этот образ художник-постановщик Хельмут Штюрмер выражает при помощи лифтовой конструкции, эффектно отправляющей в небытие уходящие эпохи, а вращающийся механизм сцены транспортирует туда же «погибших» оперных солистов.

Музыкальная стихия Лубченко — звуковые обои. Словно basso continuo, партитуру пронизывает моторно пульсирующий паттерн, структурированный при помощи синкопированных акцентов у духовых и ударных, как будто отзвуки уходящего поезда времени — этакий смазанный симфоническим жиром ответ Филипу Глассу. Номера для солистов и хора — а-ля Прокофьев, Чайковский, Стравинский или же в стиле духовных песнопений и народных песен, а склонный к садизму комиссар даже поет фугу в духе Баха. Главное — все громко, агрессивно, бесстрашно пафосно. В сочетании с заявленным трагизмом материала этот эмоционально-высокопретенциозный и продолжительный музыкальный неймдроппинг способен поставить на колени любую публику.

Только у этой музыки нет внутренней мотивации. Ее не связывают ни нервные окончания, ни кровеносные сосуды, вообще ничего органического. То, что эта музыка способна предложить нам в качестве средства от нашей амузии (диагноз, поставленный еще Адорно), походит на терапию фригидности при помощи игрушек из секс-шопа.

Лубченко самоуверенно стилизует себя в качестве посланца русской традиции, этого естественного бастиона на пути бессмысленного попирания авторитетов, практикуемого трэш-культурой Запада. Поэтому на примере с Сильвиу Пуркарете он демонстративно создает прецедент: то, что режиссер во время свидания героев поставил на стол водку и что в одной из сцен кто-то из певцов должен был пройти по портрету Пастернака, является, по версии Лубченко, целенаправленной попыткой обмазать грязью Россию.

В качестве автора и дирижера он пригрозил сорвать премьеру в Регенсбурге, отменил гастроли спектакля во Владивостоке и даже собирался подать в суд на режиссера Пуркарете, якобы посягнувшего на его, Лубченко, авторские права. В Москве он заручился поддержкой вице-премьера Ольги Голодец, которая помимо социальных тем протежирует еще и культуру. Последняя незамедлительно распознала в регенсбургском почти-скандале типичную и для других российских культурных мероприятий за рубежом «попытку определенных кругов» внести в событие политизированный диссонанс, вызывающий неизменный восторг у публики.

У себя на родине лично Лубченко не был замечен в качестве врага алкоголя. Но культура кремлевского образца, носителем которой он является, верит в маскировку. В Регенсбурге водку на сцене заменили на вино, что выглядело не слишком реалистично. А публика действительно аплодировала. Робкие крики «фу!» просто потонули во всеобщем ликовании.