Run without stopping

In recent years, we have been observing the sad alienation of Russian and Ukrainian cultures, related and very close. Cultural communication is the only way to overcome political disagreements. We proceed from the idea that culture is the highest fruit of human stay on the planet, and politics reflects only temporary and transient circumstances of history.

Sergey Zhadan is one of the most striking writers of modern Ukraine, but in Russia they know little. We are pleased to present you a new story of this author. We hope that in the near future it will be possible to convey to readers a work and other Ukrainian writers who write both in Ukrainian and in Russian.

Lyudmila Ulitskaya

“Long,” he told himself, “thin, well, you give!” How are you, interestingly, are you going to say this? " I decided not to speak at all. He sat with his father, watched the news. Their TV is old, the colors are not that they disappeared, but they were eliminated. The presenters are similar to non-wound fish-dark gray, with a poor smell. He twisted around the room, went out into the kitchen. In the kitchen, everything is as always-you will lose something, you will find something. Mugs with brown from tea, glasses with unnecessary juice, as if someone had expressed sticky and slow blood in them. Sluggish greens, blunt knives. The photographs stuck to the refrigerator-their family, still four, the father looks tense, his mother smiles, her mother turned away, the sister was some kind of tearful, as if she had already knew something then. They stand under the trees, in the park, all got out together. Nearby are the letters of the bad for participating in competitions. It was for participation that they were usually given to him. As if this is a great joy for the organizers - the participation of a thin one. He opened the refrigerator-a pan with the remains of something slippery and wet. No one cooks anything, no one eats anything. Sometimes he thought that they still did not throw the refrigerator only because his father needed to keep his medicines somewhere. He returned to the room, went out onto the balcony, smoked with his sister. The sun stood behind a park, quiet after lunch, the sky was threateningly transparent, neither the slightest draft, nor the slightest wind, as if the city fell into a hole and would end that everyone here would die from thirst and drought. The sister took her eyes golden hair, her fingers trembled finely. Three years have passed, and she can’t calm down, runs out onto the balcony, swallows smoke with a delicate throat, looks with hatred somewhere behind the park, at the hills, as then, three years ago, when they reported that her captain had driven the stove, right here, on the next street, in the courtyard of the base. I went to take it to the thin one, I saw everything well - black, like a priest, shirt, broken, as if a dancer, shoes, paved chest, blood in a corner of lips, similar to pine tar. A man after death should look decent, in a word. The sister smoked, and having buried the captain, switched to the cigarettes of the thin - strong and inexpensive, from which her nails darkened. "Will you have dinner?" - She asked it as if she objected, so he did not answer. He left half of his own, said he would call back. It’s better to sit on the street than with them, I thought. He rummaged in the closet, from clean clothes found only a shirt from the output suit and dark jeans. In the corridor he put on sneakers. He took out a backpack, giving smoke since spring, from the last sortie into nature. A month ago, he remembered, yes - a month ago. As if in another life. Once again he sniffed at the dark insides of the backpack, threw him back under a hanger with clothes. I decided not to take anything. And do not explain anything to anyone. I also decided to leave the passport. I walked in my pockets, found receipts, it seems, for the light. At first I wanted to put it together with the passport - they would pay it themselves, then I thought - where to pay, I will run, all the same along the road. He put the keys near the mirror, closed the door behind him. He waited for a long time, did not wait, fled the steps, sharply opened the door, ended up on the street, almost blinded from the soft, like warm plasticine, red light. He wanted to smoke, reached his pockets again, remembered that he had given his cigarettes. As always, I thought, all the most delicious - younger sister.

He and his sister had cold even relationships. As a child, her parents calmly left her on the bad - he looked so that she would not run out of the house, and the dog would not touch at home. When he grew up, he stood up for her, patrolled if he lingered in a school or pool. They tried not to get involved with him - already in the tenth grade he had a nipped nose, cut in several places, chopped in several places, cut by the bottle glass of the palm - it looked like a circus gymnast, whose career is directly dependent on the number of injuries and the ability of the body to adapt to them. After the death of the captain, the sister did not talk to anyone, with the thin either, and he did not touch her. Nobody touched anyone in their family at all: in a small morning he ran away to work, his sister worked in a day, his father watched the news. There was no more mother and dog.

The mail was closed, although until the end of the work there was an hour. The thin was like, looked through the windows - empty and quiet. Behind someone drove a bicycle. The thin man looked around abruptly - a woman with an empty bidon, knocking on the steering wheel, like a rail, suspended instead of a bell in an unfinished church, hastened to look away from him. In the city recently, everyone looked frightened, they looked away, if they looked - then with suspicion. Everyone seemed to be waiting for something, knowing that silence and peace, unexpectedly covered the city in the last days, not for long. The sky only at first glance was transparent and high, somewhere there something was constantly moving over the horizon itself, something happened, some air flows were afraid and stretched towards the valley, approached, and floated. Something must have happened, and it was not clear what to do with it. No one did anything, everyone only looked incredulously at passers -by, looking upward, to where the air electrician was accumulated. The thin loved this summer season, when the city did not look so sad, the greens gently hid the old walls of the houses and the blood-rusty reinforcement of former workshops. There was a lot of dust, there were a lot of mulberries. When you take an apple from the ground, sand crashes cheerfully on your teeth and smells of river water around. This year everything was different, the greens also aroused suspicion: who is hiding in it, what can be found there.

The thin one took out the phone, looked at time. He was told to appear at night, the later - the better not to glow once again. He trampled down the streets, returned to his house. The house was tall and pumped by the sun, like a sail. The sister stood on the balcony, smoked, substituting for the sun. I will return - she will not even notice, I thought. I will not return - the same thing.

I decided to run to the godfather. He went around the house, turned onto a well -trained path. Black hard soil was diligently dotted with beer traffic jams and grunting bottle glass. Through the hole in the fence he hit the school yard, walked along the football field. No one has played here for a long time, but the grass still did not break through the tightly embroidered earth. The school has been empty since May. He went through the school garden, bending his head under heavy apple branches. I ran into the porch. Everyone was waiting for someone to meet, just to say hello. I say hello to the godfather - I thought, climbing the stairs.

The godfather opened immediately, as if waiting for him under the door. He looked out on the stairs wary - did there be anyone. For a long time he twisted the keys, closing the door to two locks upholstered with plywood. He led a thin to the kitchen, not even asking why he came. He noticed a thin that he had handed over, he had gray even more, his red eyes, as if he had cried or did not sleep for a long time, nervously running around the room, seemed to have not talked to anyone for a long time, it is not clear when he had left the apartment at all. The table in the kitchen is forced by last year’s conservation - dusty banks with apricots and plums floating in thick color syrup, like the insides taken from animals. I will make tea, said the godfather uncertainly, lit a fire, put a kettle burnt to a black soot on him, took out a metal jar of sweets in which he kept the pre-match. The bank turned out to be empty, probably he really did not leave the house for a long time, sat in front of the thin, twisted an empty can in his hands, and the kettle was heated, and the air was filled with the smell of hot soot. The godfather began to speak, getting down and jumping, retold rumors, was angry, did not ask anything about anything and did not say anything to himself either. Only Putano explained something, spoke with other people's words. He looked at him through the yellow and raspberry glass of cans, observing how the godfather becomes the raspberry-pulled, otherwise the amber-wrapped, and recalled how, in the early early childhood, the godmother came to them-fit and laconic, in military form. It is tightly sorry for his Kuma’s hand, just as tightly - the godson, that is, the thin one, cast a quick inattentive look at the women and went to the kitchen, where they sat with his father until midnight, talking about international politics and gradually drunk. The thin one was allowed to sit next to them, to listen, but not to interfere. Women were allowed to cook them food. The thin one respected the godmother, loved his firm palms, loved to greet him, ask about soldier’s life, about epaulets and military maps. The godfather never gave him anything, at least the thin one does not remember anything like that, but the godfather-military person itself is a gift of fate, what is there to call. The thin often compared them - the godfather and the father, when they sat in the kitchen and scolded the government frowning. The comparison, I must say, was not in favor of his father - even in early childhood the thin was not sure that his dad could protect them if necessary. But now the whole eternity passed, and life was firmly chopped both, like a dog favorite toys. And his father, having lost his wife, time and work, constantly stuck out in a chair, similar to an old tree, from which the branches were drying and dumping every year. But the godfather also turned into a twitched pensioner - in ancient sportswoman, in an American T -shirt. Which worst of all-became verbose, spoke quickly and unconvincingly, as if justifying himself for something that there could still be no excuse. Their part has long been brought out, the city now lay green and defenseless under the summer sun. When he dies, I thought thin, I will have to bury him. Put on a front shape on it, negotiate with the coffiners. The form will probably be great to him. And the coffiners, obviously, will be drunk.

The godfather did not ask anything. And I myself did not want to start. The thin hurried, spun in a chair, promised to call back. The godfather was silent, looked out the window for a long time, after which he said-you would go to Zoe, something was very bad for her. I will come, promised the thin, of course, I will come, why not go in. Indeed, he thought, walking back through the school courtyard, why not go. The sun rolled in the direction of the night, dust settled on apple trees and grass, became cooler and restless. In the east, clouds nevertheless appeared - slow and dark, like stunned fish in river water, although evening sun rays were still over the city. Well, I thought thin, I will come. Who knows when she decides to die. He went out onto the avenue, wrapped it up for the first house, ran through the empty yard-dark green tanks with multi-colored, not exported by garbage for a long time, bright swings and slides on the playground, diligently mutilated, hung on the ropes, t-shirts and shirts-yellow, as if removed from the dead man.

Zoya did not open, it was heard how she went to the door and was looking at him for a long time. She asked who he was, thin explained, Zoya did not understand. But let it go. They stood in the corridor, looked at each other - I spoke thin the first, so as not to look so embarrassed, they say, I went to visit, for a short while, now I will leave. Zoya listened carefully, but still did not recognize. Honestly, it also did not recognize her - the remnants of rare gray hair on his head, a yellow, exhausted face with deep dark wrinkles, like an old leather glove, a wet look, heavy breathing, an old robe, long dry fingers. In addition, she was in different slippers! He looked at her twisted fingers and recalled that in childhood her manicure always frightened him-Zoya, their cool, her nails always painted in bright colors, and when she took a piece of chalk in her hands to write down for them-some word, everyone watched not so much to write the word as the bright nails that made her even more cold and cruel. She really was - cold and cruel. How much blood for the nursery drank, it’s scary to think. But for some reason she loved the bad, although he studied badly, but he behaved even worse. I probably understood that it was better to have it in the allies of it, the thin one, which, in which case, could restore order and organize the educational process. Strong and unbending, constantly quarreled with the director, proved something, defended her, whom she mercilessly omitted before. No concessions, no jokes - an iron forty -year -old machine with red nails, which ruthlessly crumbled helpless chamomiles, turning her back to frightened children. Old in order to feel happy, not tired enough to put up with it. Then, already in high school, from time to time she stopped the thin in school corridors and in an icy voice explained how exactly to live and what exactly should I think about. He wouldn’t even listen to anyone else, but he stopped in front of Zoe, looked at the floor, glanced at her long legs, on which heavy dark blue veins had already appeared, listened, and nodded vigorously. In recent years, I have not seen her, I only heard that she had quit, sits at home, is sick. What exactly is sick, the thin was not interested in what is the difference than - all diseases sooner or later end in death. But I did not know that everything was so bad - Zoya did not even old, Zoya just lived. And it is not clear why. Zoya listened, then turned, wandered into the room, she went after her. The room resembled an aquarium in which water was not changed for a long time. It smelled of medicine, clothes, air was yellowish from the last sunlight, breaking through the old curtains. Zoya fell on the sofa, breathed heavily, asked for water. Long went out into the kitchen, found a metal mug, opened the crane. The water in the tap was also yellow. He stood, closed the crane, quietly, trying not to make noise, went out onto the stairs, went downstairs, took his breath on the street for a long time, exposing his face in an evening through wind, becoming everything is tangible. The weather changed, suddenly everything became dark, the wind tore the grass in a western direction. The rain will begin, thought thin, ran out to the avenue, jumped across the road, surprised at the absence of any transport, ran past the milk, stopped near the kiosk, wanted to buy cigarettes. The kiosk did not work, the window from the inside was covered with cardboard. At the bus stop, he had to work, he decided thin, turned off the courtyards to cut, fled, feeling his panic, how he squeezes his throat and begins to burst his heart. The darkness fell lower and lower, even though the wind was early, and in the west the sky shone red and blue, and here, above their pit, the darkness stopped, promising to pour everything in black streams, fill everything with silt and wet sand. Strange-all his, not so long, he ran, really running-he went to the section, his father still cursed: what kind of sport is this? Run with a pole at least, or with a relay wand, or jump over barriers. What kind of joy - run in a circle? But he ran thin and ran as much as needed, ran, not seeing anything around, hoping for strength and hoping for victory. He ran for the school, ran for the institute. Then, of course, he quit-not to run all my life, you need to stop once. But it turned out that when you stop, it was not so easy to run again - I stood thin in the middle of the road that stretched from courtyards to the avenue, stood heavily bent over, resting his hands on his knees and restoring his breath. Everything, I thought, will return - I will quit smoking, I will go to the stadium again. Thirty years, choke like a fish in the sand. I'll be back - I'll start all over again.

“Sasha,” they suddenly called him. The thin looked around - Anka stood behind, looked at him in surprise, did not expect to see him here. Jeans, windbreaker, hair collected in the tail. Hands are heavy bags from a supermarket. "What are you doing here?" - asked. Long breathing, calming down. “Let's help,” said, taking the bags. Anka silently handed him bags, turned around, went home. The thin moved after. She lived in a neighboring house, very close, although it was not so easy to go with these packages, besides, Anka almost fled in front, looking up cautiously. They ran into the porch, climbed the stairs, Anka picked up the keys, was silent, did not even look at him. Coming, nodded her head - go to the kitchen, wait. The thin one entered, put the bags on the floor. Sugar, salt, cereal. In which case is enough for a long time, I thought. You can leave, wait until everything is over. If it ends.

The last time he was here a year ago, last spring. They no longer lived together, but the day before they called up, ended with the fact that Anka asked him to never come again. Then she called back, asked to go. I didn’t understand anything thin, but I went in. Stayed for a week. But then he left. It was better not to stay, then he was angry with himself, why try to avoid what you still can’t avoid. Интересно, думал он теперь, глядя в окно, где черным густым воздухом затягивало остатки закатных огней, — как она теперь живет? И с кем? Наверное, одна, раз некому таскать пакеты из супермаркета. За год она не изменилась. И на кухне у нее ничего не изменилось — та же армейская прибранность, ледяной порядок операционной на обеденном столе. Худой вспомнил свою кухню, хриплый пустой холодильник, который хотелось обнять и пожалеть, и подумал, что, может, стоит вернуться домой. Или остаться тут. Хотя бы на неделю.

Она пришла и, не глядя на него, стала вынимать продукты из пакетов. Успела переодеться, накинула на себя домашний халат. Когда они жили вместе, она всегда в нем валандалась по дому. Иногда ничего под него не надевая. Иногда так выбегала во двор, выносила мусор. Соседи немели, Худой нервничал. Но сейчас у нее под халатом была темная водолазка, что аж сжимала ей горло, не давая дышать и плакать. Молча вытаскивала пачки с крупами, макароны, порезанный хлеб, молча кидала это на стол. Даже не глядя на Худого. Худой тем не менее бросился ей помогать, перехватил туго набитую пачку песка, но так неловко и торопливо, что не удержал, и пачка выпала у него из рук, звучно разорвавшись на кафельном полу — начищенном, как посуда, которой пользуются разве что в праздники. Сахар глухо взорвался, засыпая все вокруг белой сладкой пылью. Худой замер, глядя завороженно и не зная, что сказать. И Анька, тоже притихнув, смотрела на белые кристаллы под своими ногами, а потом присела и уткнулась лицом в ладони, тяжело и горько рыдая. Худой растерялся, склонился над ней, попробовал дотронуться до ее плеча, но она сбросила его ладонь резким нервным движением, рыдая все громче, так, словно ей действительно было жаль этого сахара, которого ей должно было хватить до конца дней. И он уже хотел сказать ей что-то, успокоить, поддержать, мол, ну что ты плачешь из-за какого-то сахара, мне бы твои проблемы, ты же не знаешь, что у меня, ты же даже меня ни о чем не спросила, так давай я тебе расскажу, давай расскажу, что у меня, и ты сразу успокоишься и забудешь про этот никому не нужный сахар, давай, давай.

Но она заговорила первая. Ненавижу, сказала, ненавижу всех вас, видеть вас не хочу, знать не желаю. I hate! Успокойся, растерянно попробовал остановить ее Худой, не плачь, все будет хорошо, вот увидишь, давай я тебе про себя расскажу, давай. Но она не то чтобы хотела его слушать, она наоборот — слушать его совсем не хотела, она хотела, чтобы слушал он. Ненавижу, повторяла сквозь слезы, ненавижу, как с вами можно жить, вы же никого не любите, никого не видите, вам же все равно, что будет, все равно, что было. Сидите по своим норам, выбираетесь только в магазин, не видите ничего, готовы съесть друг друга. Худой не совсем понимал, про что она говорит, и попробовал снова дотронуться до нее, как тогда — год назад, когда она вот так же что-то кричала, а он просто подошел и коснулся ее, и остался после этого на неделю. И он опять дотронулся до ее плеча. Но она сразу подняла голову, встала, вытерла слезы и мокрой ладонью показала ему на дверь — уходи, сказала. Уходи и никогда сюда не приходи. Когда он выходил, сахар сладко потрескивал у него под ногами.

Вышел на улицу, прямо в темноту, под тяжелый воздух. Тут откуда-то из-за угла выскочил пацан, тащил за собой испуганного пса, сам тоже испуганный не меньше пса. Стоять, остановил его Худой. Стрельнул закурить, отпустил. Парень отошел неохотно — было заметно, что рядом с Худым они, вместе с псом, не так боятся. Что дальше, решал Худой: идти еще рано, стоять тут, дожидаться дождя — неразумно. Про что она говорила? Кого она ненавидит, кого не желает знать? Нужно ей перезвонить, успокоить, вернуться к ней. Худой достал мобилку, увидел пропущенные, вспомнил, что звук выключил еще с обеда, чтоб не нервировать отца. Девять пропущенных. Настойчиво. Звонил Мустафа, когда-то он был парнем сестры, теперь вот его, Худого, кум. Худой набрал номер, слушал гудки, поглядывая на верхушки деревьев, которые мотало, как водоросли в быстрой воде. «Привет, — Мустафа говорил четко, ждал его звонка, знал, что говорить. — Зайдешь? Есть разговор». «Сейчас буду», — коротко ответил Худой.

До Мустафы бежать минут десять, это за парком, в частном секторе. Худой пробежал через двор, пересек улицу, над которой отчаянно раскачивались троллейбусные провода, миновал пустой базар, в последнем живом киоске спросил сигарет, но там уже ничего не было, пришлось бежать дальше. Улица была длинная, ветер вздымал черную землю и волок ее по остаткам асфальта, Худой бежал, считая золотые окна в мазутной темноте. Мустафа ждал возле ворот. Провел во двор, подтолкнул к двери. Тесный каменный дом, стены в коврах и иконах — Мустафа активно верил в Бога, в церковь ходил, как на работу — регулярно. Лиза, его жена, только молчала. Вообще говорила, только когда ее спросят. Но о чем ее спрашивать, если она все время молчит.

Худой вошел в комнату. Стол был завален свежими теплыми плодами и зеленью из сада, сразу видно — частный сектор. «Пошли, — сказал Мустафа, — посмотришь на крестника». Прошли в соседнюю комнату. Худой стоял и молчал, глаза привыкали к темноте. Славка, его крестник, уже спал на металлической кровати, укрытый теплым одеялом. Над ним висел темный тяжелый ковер, похожий на флаг какой-то пиратской республики. На столике возле кровати стояла икона Святого Мыколая, словно портрет президента на рабочем столе у губернатора. Худой плеснул Мустафу по спине, мол, увидел, пошли. Мустафа не прекословил — посадил Худого за стол, «самогон будешь?» — спросил. Еще дела сегодня, завозражал Худой, но Мустафа даже слушать не стал. Разлил самогон в золоченые и узорчатые чашки, выпил сам, подождал, пока выпьет Худой, схватил со стола яблоко, люто в него вгрызся, прожевал, заговорил. Говорил тихо, так, будто хотел, чтоб никто его не услышал. Возможно, не хотел разбудить малыша.

Я ничего не боюсь, шептал, угрожающе размахивая надкушенным яблоком. Nothing. Я тут родился. Тут умру. Мне здесь ничего не страшно. И нечего меня пугать. Знаешь, что держит человека? Как это — не знаешь? Faith. И церковь. Вот ты не ходишь в церковь и поэтому боишься, а я хожу — и не боюсь. Единственное, за что боюсь — за Славку. Ему расти, ему становиться человеком. А так — не боюсь, понимаешь? Худой хотел его поддержать, хотел добавить что-то от себя, хотел в чем-то уверить, но вдруг передумал. Что я ему скажу, думал, глядя, как Мустафа нервно заглядывает к малышу, как снова разливает, как испуганно выглядывает в ночь, где темнота терлась об окна тяжелыми боками, как затем снова начинает бесстрашно шептать про страх и церковь, про детей и политику и про смерть, про смерть, про смерть, которая никого не минует, всем достанется, между всеми разделится. И будто в подтверждение его слов за окном взорвался воздух, осыпаясь сверху тысячью мелких кусочков темноты и шума, обвалилось на крышу, разорвалось в черном вареве. Началось, произнес Мустафа и бросился во двор. Худой тоже поднялся, прихватил банку с чашками и пошел следом. Вышел на веранду, замер рядом с Мустафой, в шаге от дождевых потоков, заливающих все вокруг, заполняя собой мир, словно просторную ванну, все выше поднимаясь по ее прохладным стенкам. И ветры болтались в этой воде, словно пойманная рыба, которую принесли с реки и выпустили в ванну, чтобы смерть рыбы была не такой быстрой и болезненной. Будто медленная смерть менее болезненна, менее смертельна. Мустафа смотрел в ночь и молчал, достал сигареты, поделился с Худым, курил, выпуская дым в хриплую влагу ночи. «Ты как? — спросил наконец Худого. — Что делать будешь?» «Не знаю, — не захотел отвечать Худой, — видно будет». «Видно будет», — согласился с ним Мустафа, повернулся и тяжело пошел в дом. «Давай, докуривай», — крикнул Худому уже из комнаты. Но Худой не спешил. Наблюдал, как вода наполняет собой весь этот невидимый частный сектор, все проспекты и пустыри города, все шахты и комбинаты, все кладбища, на которых остается еще так много свободного места.

Когда вошел в дом, Мустафа уже спал. Сидя, как в зале ожидания. Потом договорим, подумал Худой, выключил свет, нашел в темноте свой стул и тоже заснул. Дождь падал ровно и тяжело, за таким дождем хорошо наблюдать на расстоянии, как за большим ученым животным в цирке, — удивляться и пугаться, ничем на самом деле не рискуя. Нужно включить звук на телефоне, вспомнил Худой. И сразу заснул.

Проснулся сразу же. Только что закрыл глаза и тут же их открыл, так ему показалось. Но сразу понял, что уже проспал. Достал телефон. Почти пять часов. Подхватился, злясь на себя самого, нашел на столе бутылку с водой, долго и жадно пил. Мустафа спал, склонив голову набок. Худой заглянул к Славке. Тот спал, доверчиво кутаясь в горячее одеяло. Святой Мыколай контролировал. Худой тихо прошел по комнате, осторожно закрыл за собой дверь. На ступеньках столкнулся с Лизой. Та испуганно вскрикнула, но, узнав Худого, успокоилась. «Уже уходишь? — спросила. — Может, тебя покормить?» «Опаздываю», — объяснил Худой. «Ты, главное, его не слушай, — кивнула Лиза в сторону дома, имея в виду, по-видимому, Мустафу. — Это он сам себя убеждает. На самом деле уезжаем мы отсюда, все вместе». «Как уезжаете?» — удивился Худой. «Так, — подтвердила Лиза, четко выговаривая слова холодными губами, — завтра. Он уже и билеты взял. Говорит, что это ради Славки, что сам бы не поехал. Но брешет, ты ж его знаешь». «Знаю-знаю», — подтвердил Худой. Несколько принужденно обнял Лизу, прихватил на ступеньках отсыревшие сигареты, выбежал на улицу. Славка был тихий и послушный. Постоянно занимался чем-то своим — книгами, игрушками, старым телефоном. Всегда на все соглашался, всегда всему радовался. Радовался, когда Худой приходил, радовался, когда он уходил. Худому казалось, что он очень внимательный и наверняка много всего понимает. Вот только сказать не может. Потому что вообще не говорит, от рождения.

Нужно было оставить квитанции, лихорадочно вспоминал Худой, когда бежал сквозь густой мокрый туман. Где-то вверху воздух высвечивался, можно было понять, что уже утро, что ночь прошла, и дождь прошел, но туман стоял так плотно, так тяжело, в нем было так легко потеряться, что Худой уже и не надеялся куда-нибудь прибежать. Но все равно бежал, бежал, опаздывая, попадая в лужи, вода в которых была цветной и ледяной. Еще и бежать нужно было почти на другой конец города, сборный пункт находился за автовокзалом, так что Худой сосредоточился и побежал еще быстрее, стараясь не сбиться с пути. Главное — добежать, думал, главное — успеть. Вернусь — заплачу, вернусь — со всем разберусь — всем помогу — никого не забуду. Помогу отцу, помогу крестному, похороню Зою, вернусь к Аньке, куплю крестнику новый телефон. Всю жизнь бежать, всю жизнь стараться что-то догнать в этом пустом, как консервная банка, городе, откуда все стараются убежать. Вернусь и всем помогу, вернусь — и все устрою. Бежал, чувствуя, как тяжелеют от воды кроссовки, как набухает потом и влагой праздничная сорочка, как туман забивает легкие. Выскочил на перекресток, рванул на невидимое в тумане красное, чуть не попал под колеса какого-то таксиста, добежал до привокзальной, из последних сил ускорил бег, обежал бетонную коробку вокзала, тяжело дыша и едва сдерживая в себе свое сердце. В тумане стояло несколько «Лазов». Вокруг бегали мужчины, кто-то стоял и отдавал команды, кто-то докуривал, прежде чем сесть. Успел, обрадовался Худой и пошел на голоса. Подошел, узнал кого-то из своих, попросил у кого-то закурить, нашел старшего. Старший злился, но, проверив списки, нашел Худого, отметил, сказал залезать в автобус. «Оружие дадите?» — спросил Худой. «Какое оружие, — скривился старший, — залезай давай». Худой неохотно полез, других тоже постепенно начали загонять. Много было мужчин старшего возраста, сонных, невыспавшихся, просто одетых. Худой в своей белой, хоть и мокрой, сорочке выглядел как свидетель на свадьбе. У кого-то были пакеты с едой. Кто-то рассовывал по карманам сигареты. Алкоголя ни у кого не было. Оружия тоже. Какой-то студент вытащил из пакета новый флаг, попробовал развернуть, но и сам понял, насколько он здесь не в тему, скомкал, спрятал назад. Все напряженно молчали, кто-то старался глядеть холодно и уверенно, но в таком разбитом автобусе среди такого тумана это не очень-то получалось. Зашел старший, не посмотрев на них, дал команду водителю. Автобус поехал. За ним — остальные. Худой достал телефон, включил звук. Думал кому-нибудь перезвонить. Понял, что некому.

Перевод с украинского Елены Мариничевой