The death of Bulgakov

Like any mortal, it seems to me that there is no death. It is simply impossible to imagine. And she is.

Mikhail Bulgakov (1940)

The writer Mikhail Bulgakov was dying heavily and painfully. In the last days, in the early days of March 1940, in delirium, defeated by nightmares and a mania of persecution-that now, right now, some unknown people will burst into the apartment, grab him and get away-either to the hospital, not to prison-he rushed to bed and asked for forgiveness from those who were offended, to whom he was inattentive or gestured. He called his first wife, Tatyana, to repent in front of her for betraying her and abandoned her and abandoned her, explained in love to his third wife, Elena, he did not remember the second wife, love, and sorrowfully asked, turning to everyone exactly and to anyone exactly: “What did they beat me for? .. I wanted to live and work in my corner ...

But for many months of illness, he never, as far as is known, did not talk about what caused her, which led to such a tragic ending of his not very long life - about his last essay, the play “Batum”. The very play that he did not want to write so at first, then he wanted, wrote - and which killed him.

Bulgakov was a mystical writer - and could not help but know that for everything in this life a person had to pay a true price. And from the one who has been given a lot, a lot will be asked. From him, as a person who is able to lead millions of people, for the meanness he perfect was asked by all severity and he was paid in the highest category - his life.

***

When exactly in the head of Mikhail Bulgakov, the idea appeared to write a play about Stalin - it will never be known and will never be known. What is known for sure is that the plan arose with him no later than February 1936. In any case, the first mention of him in the diary of Elena Bulgakova is dated the 6th number of this month: “M.A. finally decided to write a play about Stalin " [1] . The very wording of the phrase-“finally decided”-indicates that during some previous one who made this decision, he doubted whether he should take him, but doubts were exhausted and he finally decided.

February 1936 was a special time for Bulgakov-on the one hand, hopes for a possible improvement in his social and especially financial situation, but also a period of next painful doubt that such an improvement will occur. The hopes of the playwright were connected with the production of new plays preparing in two Moscow theaters - the historical drama “Moliere” in the Moscow Art Theater and the household comedy “Ivan Vasilievich” in the Satira Theater. The first was already at the exit, while the second was in the process of sluggish rehearsals and improvements.

Bulgakov associated the main hopes precisely with Moliere - the best of all his composed dramatic works for the theater.

The premiere of the performance on the stage of the Moscow Art Theater took place on February 15, 1936. It passed with great success, the hall was full, the public consisted of representatives of the Soviet party-sanitary bureaucracy and a layer of creative intelligentsia close to it. They applauded endlessly, the curtain either fell, then rose - again and again. Bulgakov could be satisfied and probably pleased.

However, on the eve of the premiere, a new slanderous attack began on it. On February 11, the first pogrom article about the performance appeared in the newspaper “Soviet Art”, which, in fact, no one has yet seen. She belonged to Criticism Osaf Lithuania, with one mention of which Bulgakov’s name, as many of his acquaintances recalled, immediately pale ears and the tip of the nose. People who ignores physiognomic reactions usually perceive such a metamorphosis as evidence of a strong fright that struck a person, but a widespread opinion is far from always true. There are also people who have a blood tint from behalf of a completely different - an extreme degree of irritation, which is converted into a hard restrained rage. Bulgakov was just such.

A day after the premiere, a coordinated choir from other organs of Bolshevik propaganda joined the persecution of Moliere. Shot “Evening Moscow”, “for industrialization”; The intra-human newspaper newspaper Gorkovets was also noted-in it a successful colleague-competing was watered by Alexander Afinogenov, Vsevolod Ivanov and Yuri Olesha. There, some kind of Gribkov claimed that the play “Moliere” is “superfluous on the Soviet stage” [2] .

It was possible not to pay special attention to the vile attacks: the publication was a directive indication of action in those days only in the main Rupor of the Communist Party - Pravda. She was still silent, and the performance was walking.

On February 18, Bulgakov was invited to talk to the “Red Director” recently appointed at the Moscow Art Theater (that is, not to the director, to the administrator, who was in charge of various organizational and technical issues and finances, but the Political Commissar at the theater) Mikhail Arkadyev. Arkadyev was interested in his creative plans - Moliere, therefore, released, so what, Comrade Bulgakov, intend to work now? According to her husband, Elena Bulgakova wrote in the diary: “M.A. He replied that the only topic that interests him now is about Stalin. Arkadyev promised to get the necessary materials. M.A. does not believe this " [3] . He does not believe - and does it correctly. There is nothing more reckless than to believe the word Bolshevik, even if even a pretending art connoisseur, will certainly deceive, throw, divorce, and even lay with giblets [4] .

***

The thunder thundered on March 9, when an article entitled “External Shine and Fake Content” with boorish attacks on Moliere and its author appeared in Pravda. The text was nothing more than a natural public denunciation, also anonymous, since the article was published without a signature. This meant that it was an expression of the opinion of the entire editorial team of the publication, that is, thereby the directive indication for one or those who were subjected to "strict but fair criticism." Bulgakov was sure that Paskville was all the same Lithuania, because, being in the theater in runs and at the premiere, he repeatedly saw how he, sitting in the half-lodge, was storing in a notebook-stored a “mother”. Elena Bulgakova wrote: “When they read, M.A. Said: “End 'to Moliere'”, the end of “Ivan Vasilievich” ” [5] .

So it happened. After the publication in Pravda, the performance “Moliere” was seized from the Moscow Art Theater repertoire - instantly and, as it turned out, forever.

The same fate befell the not yet born “Ivan Vasilyevich”: the performance, which was a craftsman monstrous in the level of vulgarity, slapped by the director-header Gorchakov, was banned immediately after the general rehearsal without the public, held at the Satire Theater on May 13, 1936 [6] .

***

On March 16, Bulgakova called a high official from the culture of Platon Kerzhentsev, a recently appointed chairman of the newly created art committee under the Council of People's Commissars of the USSR. Kerzhentsev, who seemed to the Soviet literary and theatrical figures omnipotent, as well as a month earlier, “Red Director” Arkadyev, became interested in the creative plans of the playwright. Bulgakov and told him that he wanted to write a play about Stalin [7] .

For what, for what purpose did he do it?

It can be assumed that, first of all, in order to get some kind of-at least, as it is customary to express themselves in our times, virtual-“security letter”: so that they do not finally crush, do not trample, do not mix all these Lithuanian, fungi, and aphinogenes. Nevertheless, stomping a writer who announced his intention to write about Stalin is much more risky than mocking about those who wrote about Moliere. Who knows what exactly will come out of his venture - how will it like it yourself? .. It is dangerous to joke with such things.

Be that as it may, Stalin himself probably recognized Bulgakov’s intention to write a play about Stalin even then, in the spring of 1936. Kerzhentsev, as a disciplined partyfunctioner, simply did not have the right to conceal information received from Bulgakov from his higher authorities. And he probably reported on this “where should” - just like three weeks earlier, on February 29, he set up the same one addressed to Stalin and Molotov, in which he called the drama of Bulgakov “Moliere” “toxic hoods” and offered to immediately seize the performance of the Moscow Art Theater “not through its formal prohibition, but through a conscious refusal of the theater from this. performances as an erroneous, leading them from the line of socialist realism " [8] . For this, the Bolshevik Jesuit Kerzhevtsev invited his owners to put in Pravda a “sharp editorial article about“ Moliere ”in the spirit of his invective and“ to make out the performance in other press bodies ” [9] . Which was done.

Bulgakov, of course, knew nothing about Kerzhentsev’s denunciation. And if I even knew, then what? Would you not want to meet with him and talk about his creative plans? I could not want to. But then a well -known prospect that he himself determined the formula from his letter to the leaders of the Bolsheviks dated March 28, 1930 - “Poverty, Street and Death” would immediately open before him.

What did Stalin think, having received information about what could become the character of the play? Yes, not just a character, but that came out of the pen of that same Bulgakov, whose work he himself described in 1929 as a “completely anti-Soviet phenomenon”? You can only guess about this. I grant this right to the writer Radzinsky - he, unlike many competitors, is very good; Readers, in any case, like it.

***

However, conversations with conversations, and from the emergence of intention to the start of its implementation, it always follows a time period. Sometimes short, sometimes not very. In this case, Bulgakov took two and a half years to begin to embody the plan on paper. And these two and a half years were more than difficult for him.

The collapse of his next theatrical hopes and productions of Bulgakov experienced extremely painfully. Deadly offended by the Moscow Art Theater, who, as he rightly believed, did not hit a finger on a finger in order to somehow protect him-his best playwright-from unfair attacks and direct slander from the side of the blocked critics, after a long thought, he decided to stop relations with him.

On September 15, 1936, Bulgakov submitted an application for the departure from the service to the Moscow Art Theater and after the expired in such cases for two weeks entered the staff of the Bolshoi Theater-to the ephemeral, specially invented by the position of consultant-Librettist. From now on, his official duties included a correction - that is, editing and rewriting - composed by Soviet graphomanias of illiterate libretto for preparing in large opera productions. A more humiliating activity for one of the best playwrights in the country was difficult to imagine. But what was to do? In addition, there was a free time necessary to return to your own literary creativity.

And Bulgakov began to write the “Notes of the Deep”-brilliant in shape and evil in content of the satire at the Stanislavsky and Nemirovich-Danchenko Theater, explaining in his new novel these figures in the same time explained the dog of the owl in the apartment of Professor Preobrazhensky. That is, to shreds.

***

On the first of January 1937, describing the ceremony of the wires of the outgoing and meeting the coming year, Elena Bulgakova brought into the diary the phrase: “God forbid that the year 1937 is happier than the past!” [10]

God gave. In the coming 1937, not a single hair fell from the heads of Mikhail Bulgakov, nor from the heads of his wife and all her many relatives. And this despite the fact that the authorities on the territory of the habitat of those who, like the wife of the writer Bulgakov, relied on him for lack of other possibilities, belonged to God, but to the devil that year. Ryaboma - as this person called this person for the eyes of some of his nearest minions who did not have a chance to survive.

In that year, whose serial number for many subsequent generations of the inhabitants of the Soviet Union turned into a household phrase - as a symbol of the monstrous in scope and unprecedented in the number of victims of state terror - life in the USSR became like a terrible dream, from which there is nowhere to wake up.

Obsessed with the paranoid idea that, as socialism is built in one single country, the class struggle in it will not subside, as it was mistakenly considered to be a mistake, but on the contrary, to grow and intensify, Stalin decided to act ahead of the lead and not wait until some invented enemies will cling to his throat. He decided to deliver a preventive blow himself - both by those whom he considered his personal enemies inside the Bolshevik mafia, and for all those who seemed to him at least in the slightest degree unlimited to the line he held for the upcoming conquest of world domination. As a result, state terror was declared in the country - comprehensive, planned. Big.

***

In April 1937, arrests began among writers and figures from the near-literary environment. First of all, they took those who entered the nearest environment of the newly planted former omnipotent head of the NKVD Henry Yagoda.

Suddenly disappeared - there was no, as a cow was licked in his tongue - the ubiquitous informer, the former Boris Boris Steiger - the main prototype of the Bulgakov Baron Maygel, “Our Homemade Gapiu,” as his wife of the Stalinsky People's Commissar of Education Andrei Bubnova called it.

The “study” of the Soyustic chiefs of the large and small rank - all these Latunsky and Lavrovichs, owners of the dachas in the Perelygin on Klyazma and in other attractive places, began. Some spiders in the bank nibbled and crushed others. It was funny, but it was a showdown alien to Bulgakov. He watched the beginning bacchanalia from the side, not interfering with anything and categorically rejecting any persuasion to go to some kind of gathering and take part in the persecution and beating of one or another functionary-even if it was his personal enemy. He was too squeamish to act the same way as they were, and could not think about being likened to one of the packs of wolves, tearing into shreds of a relative hunter.

***

On July 15, Bulgakov and his wife left Moscow to Ukraine, where they spent almost a month - first in the village of Bogun near Zhytomyr, then several days in Kyiv. On August 14, they returned to Moscow-and horrified how life in the imperial capital changed in a month.

The nightmare that was around was reflected in the records from Elena Bulgakova of that terrible time: “<...> writer Klychkov, who lives in our house, was arrested” (August 14); “The city has rumors about writing arrests. Some Zarudin, Zarubin, then Bruno Yassensky, Ivan Kataev, someone else ”(August 15); “Bukhov was arrested” (August 16); “Adrian Piotrovsky was planted in Leningrad” (August 18); “Angarov arrested” (August 20); “Arrested by Abram Efros” (September 5); “The rumor that Kirshon was arrested” (September 25) [11] .

Not only writers, familiar and unfamiliar, pretty and not very much disappeared. They evaporated without a trace and the tumors-evidence that were hanging around Bulgakov-Zhukhovitsky, Dobrainitsky and others. Of course, these, of course, was not a pity, as well as all kinds of Averbakhs, Kirshons and Yassensky. But the atmosphere of the constantly thickening bloody nightmare, hourly, every minute pressing on the psyche, prevented to express the joy of the fall of their former persecutors and spitefuls, and the Bulgakov never privately, or even more publicly - did this.

In such an environment, it’s not like writing about Stalin - once again, unnecessarily, to pronounce his surname with outsiders was more than dangerous, can lead to unpredictable consequences. And the fact that the informers in his environment have always been much more than he could suspect, Bulgakov was well known. Suspicions in the crackers, expressed by his wife at the Moscow Art Theater Grigory Konsky, had reason due to suspicious behavior of that in their apartment [12] . But could Bulgakov assume that the informant is a person who is also listed as a formal, but still relative, is Yevgeny Kaluzhsky, the husband of Olga Bokshanskaya, the eldest sister of his wife Elena?!

What are the plays here, especially about Stalin ...

***

The year was great and the year was terrible for the Nativity of Christ 1937, but 1938 was worse.

In the summer of that year, terror, who was raging in the Soviet Union, reached its climax. The steel broom of the “Iron People's Commissar” Yezhov is so that there wasn’t such a noblewoman in which the layman paralyzed by mortal horror could hide from its gaping rods. The shooting grounds of the NKVD in Butov and Kommunarka were fed around the clock with streams of fresh blood. Огромная, раскинувшаяся на необозримых просторах от Смоленска до Чукотки советская империя превращена была своими правителями в один бескрайний архипелаг ГУЛаг.

Простые советские человечки пребывали в состоянии перманентного 24-часового ужаса. Казалось, ужас был разлит в знойном московском воздухе, как одеколон «Шипр» из пульверизатора в парикмахерской на Тверской-Ямской.

Четвертого сентября Елена Булгакова записала в дневнике:

«Ночью первого сентября, после ужина <…> ездили на закрытой машине на Воробьевы горы. Впечатление такое, что сейчас задохнешься — мгла, пропитанная запахом какой-то эссенции, очевидно, с какого-то завода. Красноватые тусклые огоньки внизу в Москве. Scary" [13] .

И в этой апокалиптической атмосфере драматург Михаил Булгаков — до сих пор, на удивление абсолютного большинства своих знакомых и приятелей, не только не расстрелянный, но даже и не посаженный — вернулся к двухлетней давности замыслу — сочинить пьесу о Сталине.

***

Актер Борис Ливанов вспоминал, что как-то Булгаков рассказал ему свой сон: «Я лежу мертвый, а ты ко мне подходишь и говоришь: “Був Гаков — нэма Гакова”» [14] . Шутка, конечно. Но какая черная…

Именно эту замогильную шуточку вспоминает Алексей Варламов в своей — на мой взгляд, лучшей из всех до сей поры написанных — биографии Михаила Булгакова в качестве обоснования своего предположения — что же, какой побудительный мотив стал толчком к тому, что ненавидевший большевиков всеми, как принято в подобных случаях выражаться, фибрами своей души писатель принял решение писать пьесу об их главаре. И не просто пьесу, а хвалебную — можно сказать, в чистом виде панегирик. Биографу Булгакова это представляется следующим образом:

«Тут было в чистом виде: пан или пропал. Був или не був. Слава или смерть. Не в том смысле, что — посадят, конечно, а в том, что еще одного бесславия, он знал, не переживет. И все же он шел на этот риск <…>, потому что продолжать жить той жизнью, каковой он, живой, честолюбивый, невероятно активный человек, жил, сидеть взаперти, делать ненавистную работу — он больше не мог. Он устал от собственной мрачности и усталости <…>. Большой театр, такой важный, с колоннами, конями, портьерами, со своими правилами и традициями, с уважительным отношением к своему либреттисту <…> и… ни одной поставленной вещи, а только правка чужих безграмотных текстов на революционные сюжеты. Да от этого на стенку полезешь!» [15]

Вот он и полез.

***

Известна точная дата, когда это произошло. Равно как и обстоятельства, при которых Булгаков принял самое ошибочное в своей жизни решение, ставшее для него роковым.

Собственно поводом к началу работы над пьесой о Сталине стал один из многочисленных визитов в булгаковскую квартиру его многочисленных знакомых, приятелей и сослуживцев. На сей раз ими оказались Павел Марков, заведующий литературной частью МХАТа, и Виталий Виленкин — сотрудник той же литчасти. То есть люди, непосредственно отвечающие в театре за его репертуар. Случился их визит поздним вечером 9 сентября 1938 года и затянулся до утра следующего дня. В дневниковой записи от 10 сентября Елена Булгакова так описала события минувшей ночи:

«Пришли в одиннадцатом часу вечера и просидели до пяти утра. Вначале — было убийственно трудно им. Они пришли просить М.А. написать пьесу для МХАТа.

— Я никогда не пойду на это, мне это невыгодно делать, это опасно для меня. Я знаю все вперед, что произойдет. Меня травят, я даже знаю, кто. Драматурги, журналисты.

Потом М.А. сказал им все, что он думает о МХАТе, все вины его в отношении М.А., все хамства. Прибавил:

— Но теперь уже все это — прошлое. Я забыл и простил. <…> Простил. Но писать не буду.

Все это продолжалось не меньше двух часов, и когда мы около часу сели ужинать, Марков был черен и мрачен» [16] .

Однако за ужином разговор перешел на «общемхатовские» темы. Перемывая косточки администрации, собеседники постепенно мягчали, Булгаков поумерил свой сарказм, было видно, что настроение у него улучшилось. И Марков, не будь дурак, тут же снова завел разговор о пьесе:

«МХАТ гибнет. Пьес нет. Театр живет старым репертуаром. Он умирает. Единственно, что может его спасти и возродить, это — современная замечательная пьеса. <…> И, конечно, такую пьесу может дать только Булгаков» [17] .

Говорил Марков долго, взволнованно и, как показалось Елене Булгаковой, довольно искренно. Наконец прозвучало то, ради чего весь этот разговор затевался. Марков не то спросил, не то напомнил — а может, и то и другое вместе: «Миша, ты ведь хотел писать пьесу о Сталине?»

Булгаков на это ответил, что — да, он хотел, но не может. Очень трудно с материалами — нужны, а где достать, неизвестно.

Гости тут же стали уверять, что вот с этим-то как раз никакой проблемы нет, поскольку нет ничего проще: сам Немирович, ставший единоличным хозяином МХАТа после недавней кончины Станиславского, дескать, напишет письмо Сталину, объяснит ситуацию, попросит — и материалы будут.

Выслушав, Булгаков проговорил, словно бы для себя самого: «Это, конечно, очень трудно… хотя многое мне уже мерещится из этой пьесы». От идеи с письмом Сталину со стороны дирекции театра, однако же, отказался наотрез: «Пока нет пьесы на столе, говорить и просить не о чем» [18] .

На рассвете искусители ушли. Они не могли не запомнить этой встречи и подробностей состоявшегося разговора. И тот и другой, в отличие от Булгакова, прожили долгие жизни: Павел Марков умер в 1980 году в возрасте восьмидесяти трех лет, Виталий Виленкин — в 1997-м, когда ему было восемьдесят шесть.

В «Записках покойника» Марков выведен в довольно симпатичном — на фоне прочих птеродактилей гнезда Ивана Васильевича — образе режиссера Миши Панина; Виленкину в незавершенном романе места не нашлось. И тот и другой оставили о Булгакове воспоминания, вошедшие в выпущенный в 1988 году сборник «Воспоминания о Михаиле Булгакове». Но если Виленкин в своем тексте уделяет истории с сентябрьским визитом довольно много места, то Марков в своей куцей заметке не упоминает о нем ни единым словом. Why so? Бог весть…

***

Много лет спустя, вспоминая тот самый визит и тот самый разговор, Виталий Виленкин писал:

«Однажды мы просидели у Михаила Афанасьевича с 10 часов вечера до 5 утра — это был труднейший, болезненный и для него, и для нас разговор. Никогда я еще не видел его таким злым, таким мстительным. Чего только не было сказано в пароксизме раздражения о театре, о Станиславском, о Немировиче-Данченко (его Булгаков вообще не любил, не принимал ни как человека, ни как художника и не скрывал этого). <…> Когда в первый раз мы заговорили с ним о теме пьесы, он ответил: “Нет, это рискованно для меня. Это плохо кончится”» [19] .

То есть получается опять точно то же: интуиция — бесподобная булгаковская интуиция — подсказывает ему, что уговорам мхатчиков поддаваться никак нельзя, соглашаться с заманчивым предложением ни в коем разе не следует. А он… А что он? Он, интуитивно чувствуя опасность, — от предупреждения свыше отмахивается.

Виталий Виленкин рассуждал об этом так:

«Почему Булгаков решил написать пьесу на эту тему? По этому поводу существует уже довольно прочно сложившаяся легенда: “сломался”, изменил себе под давлением обстоятельств, был вынужден писать не о том, о чем хотел, с единственной целью — чтобы его начали печатать и ставить на сцене его пьесы. Независимо от того, кто эту легенду пустил в ход или хотя бы принимает ее в качестве домысла, я свидетельствую, что ничего подобного у Булгакова и в мыслях не было. Мое право на свидетельство — в том, что работа над этой пьесой в 1939 году протекала на моих глазах и Михаил Афанасьевич говорил со мной о ней с полной откровенностью. <…> Прямого разговора о том, что побуждает его писать пьесу о молодом Сталине, у нас с ним не было ни разу. Могу поделиться только тем, как я воспринимал это тогда и продолжаю воспринимать теперь. Его увлекал образ молодого революционера, прирожденного вожака, “героя” (это его слово) в реальной обстановке начала революционного движения» [20] .

Вот и мотивировочная часть. Булгакова, стало быть, привлекал образ молодого революционера — вожака, героя (без кавычек) — в обстановке начавшегося в царской России революционного движения.

Товарищу Виленкину на слово можно верить, но можно и не верить. Потому что не обязательно. Ибо на всякое утверждение, как известно, можно сделать ту или иную ремарку. Например, от Алексея Варламова:

«Свидетельство Виленкина как очевидца и участника этой истории <…> очень важно. Пафос его совершенно понятен и очевиден, хотя стоит все же заметить, что своими рассуждениями мемуарист “снимал вину” не только с Булгакова, но и с самого себя, без чего, впрочем, никакие воспоминания не обходятся и для чего и пишутся» [21] .

Имеется и еще одно свидетельство того же, что и в случае Виленкина, мемуарного порядка — ближайшего булгаковского приятеля Сергея Ермолинского. Который обо всей этой истории писал:

«Предложение МХАТа застало его (Булгакова. — П.М. ) врасплох. Сидели у него дома и разговаривали до рассвета. Говорили о том, что постановка такой пьесы (а он ее сделает изящно, без тени угодничества!) будет означать полный переворот в его делах. И тут, как бы само собой разумеющееся, мхатовцы затронули самые чувствительные струны: разве он не должен позаботиться о воскрешении своих погубленных произведений?» [22]

Вот она — тропа зловещего компромисса: вы нам — пьесу о вожде и учителе, мы вам пьесы — ваши, зарезанные — оживим и воскресим. Ну и как прикажете реагировать? Указать рукой на дверь? Так вот сосед по подъезду, поэт Мандельштам, года четыре тому одного тоже поэта, только не старорежимного, а юного, пролетарского — тезку своего, Осипа Колычева, — натурально с лестницы спустил. Тот приперся к «мэтру» жаловаться — что, мол, нигде не печатают, замолвите, стало быть, за меня «где надо» словечко. А Мандельштам этот вдруг взбеленился, вытолкал визитера чуть не взашей и, пока тот понуро спускался по ступенькам, стоя на верхней своей площадке, орал на весь подъезд, потрясая сжатыми кулачками: «А Андрея Шенье — печатали?! А Сафо — печатали?! А Иисуса Христа — печатали?!!» А через месяц самого Мандельштама подмели: был — и нету. И где он теперь, этот Мандельштам, — никому неизвестно…

Ермолинский вспоминал, что сразу же после того, как Марков и Виленкин наконец откланялись и ушли, Булгаков пришел к нему — посоветоваться, как быть. Выглядел он после ночного разговора усталым и разбитым, растревожен был до крайности и вообще не знал, что делать [23] . Ни о каких деталях их разговора Ермолинский не сообщает, по всей видимости, за давностью лет и наслоением событий просто их запамятовав. We sat, talked. Булгаков ушел отсыпаться.

Запись в дневнике Елены Булгаковой за следующий день, 11 сентября, поражает своим лаконизмом: «Жара упала» [24] . И это — все. Ни единого слова о том, что накануне, вернувшись от Ермолинского и отоспавшись, ее муж сел за стол и начал писать пьесу. Ту самую — о Сталине.

***

Обдумывая сюжет будущей пьесы, Булгаков решил, что она будет не о Сталине-правителе — Хозяине, как подобострастно именовали его собственные приспешники, — а о том Сталине, который Сталиным еще не был, а откликался на другие подпольные клички — такие, как Сосо или Коба. Под ними молодой Иосиф Джугашвили был известен в среде грузинского социал-демократического подполья в начале 1900-х годов, когда после изгнания из числа учеников Тифлисской духовной семинарии за якобы «пропаганду марксизма», находясь на нелегальном положении в Тифлисе, а затем в Батуме, занимался антигосударственной подрывной деятельностью. Деятельность эта, согласно официальной большевистской мифологии, состояла в том, что будущий Сталин смущал темные рабочие умы во время забастовки, устроенной в марте 1902 года батумскими рабочими, недовольными каторжными условиями труда. Забастовка переросла в стихийные волнения, волнения вылились в массовую антиправительственную демонстрацию. Напуганные ее размахом власти бросили на подавление манифестантов армейские части. Демонстрация была расстреляна, несколько протестующих погибло, зачинщики — в числе коих находился и Иосиф Джугашвили — были схвачены и посажены в местную тюрьму. С этого момента для будущего Сталина начался путь в революцию, приведший его три десятилетия спустя на трон вождя созданной его же руками советской империи, на котором ему суждено было просидеть до самой смерти.

Вот такой сюжет и избрал драматург Булгаков для своей пьесы о вожде. Пьесы получила рабочее название «Пастырь» — по одной из подпольных кличек молодого Джугашвили во время описываемых в ней событий.

***

О том, как осенью-зимой 1938 года продвигалась работа над пьесой «Пастырь», никаких сведений не имеется. Елена Булгакова в дневнике ничего об этом не записывала. Вообще ничего — ни единого слова. О чтении «Дон Кихота» вахтанговцам, о чтении им же «Записок покойника», о текущей работе Булгакова в Большом театре, о начале им правки минувшим летом изготовленной машинописи «Мастера и Маргариты» — писала, и довольно подробно. А о работе над пьесой о Сталине — нет. Интересно, отчего? Из-за боязни сглазить? May be. Или потому, что, едва начав, Булгаков почувствовал, что что-то пошло не так, как ему хотелось, отложил тетрадь с рукописью и запихал ее в ящик стола? It is quite possible.

***

Предпоследний в жизни Булгакова календарный год начался с неприятного казуса. Описывая в дневнике, как прекрасно — по сравнению со всеми предыдущими — прошла встреча Нового года у них в квартире, как Борис Эрдман принес французское шампанское, как сидели за столом «тихо и мило», тесной дружеской компанией — восемь человек, не отвечая на телефонные звонки, Елена Булгакова ни единым словом не упоминает о том, что случилось в ту ночь помимо провозглашения тостов, обмена наилучшими пожеланиями и ликования ее сына Сережи от всего происходящего.

Случилось же вот что.

В разгар тихого и милого застолья ее муж поднялся и, грустно улыбнувшись, вместо очередного тоста произнес нечто, в подобной ситуации труднопредставимое: «Ну вот, настал мой последний год». И, пресекая немедленно поднявшиеся дружеские протесты: «Ну, будет тебе, Миша! Что ты, в самом деле! Как можно вообще такое говорить!» — сказал: «Не верите? Поверите…»

Николай Эрдман, который много лет спустя пересказывал эту историю в лицах, передавая слова Булгакова так, как они ему в ту ночь запомнились, навряд ли что-то приукрашивал или же намеренно искажал — от себя. Поскольку он, в отличие от множества иных булгаковских друзей-приятелей, давно обратил внимание на то, что его друг имеет странный и очень вредный для всякого советского человека дар — предчувствовать нехорошее. Дар тем более вредный, что некоторые из предсказанных Булгаковым самому себе неприятностей имели обыкновение сбываться с поразительной точностью. В первую очередь это касалось абсолютной уверенности писателя в том, что он никогда в жизни не увидит иные страны, поскольку большевики, несмотря на неоднократно предпринимавшиеся им попытки выехать из СССР, никогда не выпустят его за границу. Поэтому и ко многим другим пророчествам Булгакова Эрдман относился со вниманием.

***

В середине января 1939 года Булгаков возобновил работу над пьесой о Сталине. Об этом свидетельствуют весьма оптимистично выглядящие записи в дневнике Елены Булгаковой тех дней:

«<…> вечером Миша взялся, после долгого перерыва, за пьесу о Сталине. Только что прочла первую (по пьесе — вторую) картину. Понравилась ужасно. Все персонажи живые» (16 января); «И вчера, и сегодня вечерами Миша пишет пьесу, выдумывает при этом и для будущих картин положения, образы, изучает материал. Бог даст, удача будет!» (18 января) [25] .

Затем о работе над пьесой в течение длительного времени не упоминается — Булгакова занимает рутина оперного беллетриста, пожирающая все время и отнимающая все силы, — до тех пор, пока 21 мая в дневнике не появляется следующая запись:

«Часов около восьми вечера стало темнеть, а в восемь — первые удары грома, молния, началась гроза. Была очень короткой. А потом было необыкновенно освещенное красное небо.

Миша сидит сейчас (десять часов вечера) над пьесой о Сталине» [26] .

И на следующий день:

«Миша пишет пьесу о Сталине» [27] .

Теперь он работал над своим последним сочинением ежедневно. И почти каждый день за окнами грохотала гроза — словно Высшие Силы в последний раз призывали его остановиться, пока не поздно.

Но Булгаков более не воспринимал знаки свыше — он утратил эту способность.

***

В начале июня о том, что Булгаков пишет пьесу о Сталине, стало известно во МХАТе. Немедленно начинается осада драматурга мхатчиками. Елена Булгакова фиксировала подробности:

«Вчера (4-го) звонок Виленкина, и вечером он сам у Миши, <…> настойчиво предлагают писать договор. Миша рассказал и частично прочитал написанные картины. Никогда не забуду, как Виленкин, закоченев, слушал, стараясь разобраться в этом» [28] .

Еще бы не закоченеть. Булгаков славился тем, как мастерски он умеет читать свои произведения: у слушателей и мурашки по коже табунами бегали, и волосы на загривке вставали, и уши сами собой начинали шевелиться — причем сразу и у всех.

Днем 9 июня Булгаков в сопровождении жены посетил МХАТ, где провел переговоры с Григорием Калишьяном, тогдашним помощником директора театра Иосифа Боярского. Пересказав театральному начальнику сюжет, драматург получил именно такую реакцию, на какую и рассчитывал:

«Оба — и Калишьян, и Виленкин — по окончании рассказа говорили, что очень большая вещь получится, обсуждали главную роль — что это действительно герой пьесы, роль настоящая, а не то, что в других, — ругали мимоходом современную драматургию — вообще <…> были очень захвачены» [29] .

Калишьян тут же принялся спрашивать Булгакова, какого актера он видит на роль Сталина и каких хотел бы видеть на других ролях. А после завершения деловой части на своей служебной машине отвез гостей в писательский ресторан — отобедать.

В последующие дни дело завертелось со страшной скоростью. 13 июня Калишьян прислал уже подписанный им самим договор о продаже пьесы — составленный, по советскому обыкновению, весьма подло: в нем имелся пункт, согласно которому автор брал на себя обязательство вносить в текст своего сочинения любые изменения и дополнения, которые МХАТ найдет нужным в него внести. Разумеется, подписывать такой договор Булгаков отказался, отправив его туда, откуда привезли. В тот же день Елена Булгакова заносит в дневник: «Миша немного почитал из пьесы. Весь вечер — о ней. Миша рассказывал, как будет делать сцену расстрела демонстрации». И тут же — следом: «Настроение у Миши убийственное» [30] .

Вот интересно — отчего? Может, снова гроза?

***

Театр готов был на любые уступки драматургу — лишь бы только он не передумал. Кабальный пункт из договора был изъят. 15 июня Булгаков подписал договор [31] . Тогда же он узнал, что ставить его пьесу будет, вероятнее всего, сам Немирович-Данченко — человек, которого он терпеть не мог, считая его еще более бездарным и гораздо более подлым, чем был покойный Станиславский. Но что он мог поделать? Nothing. Драматург на театре не хозяин — только за своим рабочим столом.

11 июля Булгаков читал те фрагменты пьесы, что были уже им написаны, чиновникам из руководства Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР во главе с исполняющим обязанности его председателя Михаилом Храпченко. Партфункционеры, как отмечала Елена Булгакова, при сем присутствовавшая, слушали с напряженным вниманием. Пьеса им очень понравилась. Потом стали обсуждать, но как-то очень вяло — сразу стало ясно, что обсуждать-то, собственно, и нечего, всем и так все ясно. Надо как можно быстрее дописывать, сдавать и начинать репетировать. О чем исполняющий обязанности директора МХАТа Калишьян (директора МХАТа Боярского только шесть дней тому как свинтили люди в фуражках с голубыми околышами) настоятельно и попросил [32] . Булгаков согласился сдать пьесу не позднее 1 августа. Через несколько дней этот срок по просьбе того же Калишьяна был передвинут еще раз — на сей раз уже на 25 июля. Булгаков согласился и на это и слово свое сдержал.

24 июля отпечатанная на пишмашинке руками Елены Булгаковой пьеса, только в самый последний момент получившая свое новое, окончательное название — «Батум», была заказчику сдана. Елена Булгакова записала в дневнике:

«Пьеса закончена! Проделана была совершенно невероятная работа — за 10 дней он написал девятую картину и вычистил, отредактировал всю пьесу — со значительными изменениями. Вечером приехал Калишьян, и Миша передал ему три готовых экземпляра» [33] .

Через несколько дней Булгакову сообщили, что готовая пьеса произвела самое положительное впечатление на руководство Комитета по делам искусств и оттуда ее отправили «наверх» — то есть на ознакомление и утверждение самому Сталину [34] .

Теперь от самого Булгакова судьба его сочинения уже никак не зависела. Отныне она зависела только от одного ее читателя — он же и рецензент. И какой приговор он вынесет — такова она и будет. Или пан — или, соответственно, пропал.

Во второе верить никак не хотелось, но для того, чтобы поверить в первое, у Булгакова не было ни малейших оснований. Будучи человеком от природы крайне мнительным, одержимым множеством маний и фобий, он отличался удивительной особенностью везде и во всем видеть и находить дурные предзнаменования — в первую очередь для себя самого. Точно так же было и на сей раз — и это угнетенное состояние духа драматурга резко контрастировало с душевным состоянием обожаемой им жены. Елена Булгакова была полна самых радужных предчувствий и ни на мгновение не сомневалась в предстоящем небывалом успехе — и своего мужа, и своем собственном, как его жены.

Интересно, какие были у нее для этого основания…

***

Катастрофа, разразившаяся в судьбе Михаила Булгакова 14 августа 1939 года, была озвучена сиплым голосом тетки-почтальонши, зашедшей в вагон поезда Москва — Тбилиси в тот момент, когда он на несколько минут остановился на станции в Серпухове. Услышав ее адресованный в глубину вагона выкрик: «Бухалтеру телеграмма!» — находившийся в одном из купе Булгаков мгновенно смертельно побледнел и произнес слова, навсегда оставшиеся в памяти его спутников — Виталия Виленкина, Платона Лесли и жены Елены: «Это не бухгалтеру, а Булгакову. И это — конец».

Получив из рук почтальонши бланк, он развернул его и, пробежав глазами, передал Виленкину. Текст гласил: «Надобность поездке отпала возвращайтесь Москву Калишьян». Два часа назад, когда они садились в поезд, чтобы ехать в Батум — для сбора недостающих деталей при постройке театральных декораций и вообще для того, чтобы Булгаков мог освежить в памяти топонимику городка, в котором разворачиваются основные эпизоды его пьесы, — ничто не предвещало такого оборота.

Поначалу Булгаковы решили ехать дальше — не для того чтобы работать, но чтобы просто отдыхать. Но стресс оказался настолько сильным, что уже на следующей остановке, в Туле, они с поезда сошли и, найдя случайный автомобиль, за большие деньги тем же вечером вернулись в Москву.

Через три недели Михаил Булгаков заболел.

Через полгода он умер.

***

What happened?

Случилось то, что главный читатель и главный рецензент его сочинения своей волей это сочинение зарезал. И пьеса «Батум» не будет поставлена никогда — ни на сцене МХАТа, ни какого-либо иного театра. Это Булгаков понял мгновенно. Однако, судя по сохранившимся воспоминаниям очевидцев — в первую очередь, конечно, его жены, — сам этот факт не произвел на него никакого ошеломительного впечатления. Драматург реагировал на случившееся так, словно был изначально готов к тому, что все именно так и произойдет.

Why? Теперь это уже никто и никогда не узнает. Но попробовать проанализировать можно.

***

В марте 1930 года, сочиняя свое ставшее впоследствии знаменитым послание главарям большевистского режима — «Письмо Правительству СССР», — затравленный, обреченный на нищету после запрета всех его тогда ставившихся пьес Булгаков просил их или отпустить его на свободу — за границу, — или дать возможность работать там, где он хочет, чтобы он мог заработать себе не только на кусок хлеба, но и на приличествующую его статусу жизнь. В числе прочего он в этом послании для чего-то им сообщал: «Я — писатель МИСТИЧЕСКИЙ (выделено автором. — П.М. )». (Да и кто бы в этом сомневался, отмечу в скобках, принимая во внимание то, какую книгу Булгаков вслед за этим письмом начал писать и какую к концу жизни написал.)

Ныне известно, что в конце 1920-х — начале 1930-х годов он имел какое-то отношение к существовавшей в ту пору в Москве некоей таинственной оккультной организации. Когда участников этой организации замели в ОГПУ, тамошние следователи в своем обвинительном заключении утверждали, что арестованные являлись участниками «анархо-мистической контрреволюционной организации “Орден Света”, представляющей собой ветвь древнего рыцарского Ордена тамплиеров» [35] . По мнению сталинских опричников, члены «Ордена Света» «именовали себя рыцарями, были организованы в кружки-отряды, занимались изучением мистической литературы и готовили антисоветский переворот» [36] . Судьбы советских «рыцарей-храмовников» сложились, разумеется, трагически, хотя и не всех. В их среде, судя по имеющимся сведениям, еще не было принято сдавать и закладывать своих друзей и соратников, до которых гэбистам не удалось добраться самим.

То, что состоявшие в «Ордене Света» мистики воспринимали воцарившийся в России большевистский режим именно как сатанинский, никаких сомнений не вызывает. Однако они не могли не понимать и того, что бороться с большевиками-сатанистами с помощью магии — дело не особенно благодарное, поскольку на стороне сил тьмы в России и тогда, и сейчас имелось и имеется явное преимущество — в виде предмета, именуемого термином «терафим» и находящегося в культовом сооружении под названием «мавзолей» на Красной площади в Москве — то есть в сердце России. И до тех пор, пока этот культовый для сатанистов предмет — в данном случае это мумия, изготовленная из трупа их главаря В.И. Ульянова (Ленина), — не будет ликвидирован, а его местонахождение — сатанинский зиккурат — не будет снесено, никакого изменения в сложившейся в России после ноября 1917 года ситуации быть не может — просто потому, что не может этого быть.

***

Писатель Михаил Булгаков это прекрасно понимал. Не случайно в его главном произведении — романе «Мастер и Маргарита» магистральной идеей проводится мысль о необходимости непрестанной борьбы Добра со Злом — и на повседневном, бытовом, и на планетарном, космическом уровне. Но в булгаковском романе со Злом борется не Добро — аллегорически выражаемое в романах в образах рыцарей в сияющих латах, с блестящими мечами и в белых плащах с красными крестами на них: у Булгакова с советскими сатанистами борется профессор черной магии Воланд — то есть сам Сатана со своей свитой. Именно он «пристраивает» под трамвай мерзавца Берлиоза, имеющего наглость утверждать, что Иисуса Христа-де просто никогда не существовало на свете, и решает жилищную проблему Ивана Бездомного, отправляя того в сумасшедший дом. И его приближенный демон убивает подлеца барона Майгеля — наушника и шпиона, невесть как пробравшегося на Великий весенний бал, явно по заданию от «соответствующей организации». И один из наиболее симпатичных его слуг успешно отражает попытку его арестовать, расстреливая вломившихся в «нехорошую квартиру» чекистов из маузера, пролетая над ними на раскачивающейся люстре… Зло инфернальное, метафизическое сражается в булгаковском романе со злом государственным — и неизменно одерживает над ним победу.

Это, разумеется, не что иное, как манихейство. Манихейство в чистом его виде. В годы Второй мировой войны оно нашло выражение в весьма популярном среди значительной части белой русской эмиграции лозунге «Хоть с чертом, хоть с Гитлером — но против Сталина!» Под знамена тех, кто выдвинул этот лозунг, встали сотни тысяч — в абсолютном большинстве не столько русских эмигрантов, сколько вчерашних советских людей, с оружием в руках готовых бороться с тем, кому они еще недавно рукоплескали на стадионах и чьи портреты таскали на демонстрациях.

И ничего из этого не получилось. Потому что и получиться не могло.

***

К сожалению, писатель Булгаков этого или не понимал — или понимал, но не смог противостоять на своем собственном, персональном уровне. И страшная болезнь, обрушившаяся на его голову так же, как обрушивается снежная лавина на незадачливого скалолаза, не умеющего предчувствовать возможные для себя трагические последствия от неосторожно задетого ледяного нароста по пути на вершину, — болезнь эта стала для него и наказанием, и расплатой. Наказанием — за впадение в манихейский соблазн. Расплатой — за заигрывание с силами Тьмы, за то, что поставил свой, Богом ему данный, неимоверный талант на службу Антихристу — каковым был тот, кого он попытался очеловечить в своем последнем сочинении, выведя его в образе романтического героя, рыцаря, борющегося с окружающим его бытовым злом и за счастье некоего обобщенного народа.

Сталин получился в пьесе «Батум» слишком хорошим, слишком человечным — каким он никогда не был. Вероятнее всего, он посчитал это сочинение тончайшей на себя пародией, стремлением Булгакова (которого он если и не боялся, то — побаивался, оттого и не велел своим цепным псам и пальцем трогать) посмеяться над ним, великим и ужасным. Но посмеяться таким изощренным, таким страшным для него образом, чтобы это поняли только те немногие, кто видит его подлинную сущность — то, что внутри у него не душа, а сосущая бездонная пустота, тот запредельный по степени ужаса мрак, где ничто — ничтожит. Поэтому он ее и запретил — на всякий случай, дабы не создавать даже у мизерного количества подданных своей империи возможности появления неконтролируемого его тайной полицией ассоциативного ряда и «идейно ущербного» подтекста.

Писатель же Булгаков, поставив свой огромный талант на службу Дьяволу, был за это преступление немедленно ликвидирован — и вывернут из этой жизни Божеской рукой так же, как рука человеческая выворачивает перегоревшую лампочку из патрона.

Человеку никогда нельзя садиться играть в шашки с Сатаной ― проигрыш гарантирован до начала партии.

[1] Дневник Елены Булгаковой. М.: Книжная палата, 1990. С. 112. Далее — Дневник ЕБ, с указанием номера страницы.

[2] Ibid. С. 115.

[3] Там же. С. 114.

[4] В 1937 году этот Аркадьев имел неосторожность — не то по глупости, не то по наглости своей — обмануть самого Сталина. За что был мгновенно снят с должности, а затем арестован и расстрелян как «враг народа».

[5] Дневник ЕБ. С. 116.

[6] Там же. С. 120.

[7] Ibid. С. 118.

[8] Цит. по: Сахаров Всеволод. Михаил Булгаков: Писатель и власть. — М.: ОЛМА-Пресс, 2000. С. 439.

[9] Ibid.

[10] Дневник ЕБ. С. 128.

[11] Ibid. С. 162—163, 165, 168.

[12] Там же. С. 254, 257.

[13] Там же. С. 199.

[14] См.: Радзинский Эдвард. Начало театрального романа // Октябрь (Москва). 2003. № 10.

[15] Варламов Алексей. Михаил Булгаков: В 2 т. СПб.: Вита Нова, 2011. Т. 2. С. 457. Далее — Варламов с указанием номера страницы.

[16] Дневник ЕБ. С. 200.

[17] Там же.

[18] Там же. С. 201.

[19] Виленкин Виталий. Незабываемые встречи // Воспоминания о Михаиле Булгакове. М.: Совпис, 1988. С. 300—301.

[20] Там же. С. 301.

[21] Варламов. С. 451—452.

[22] Ермолинский Сергей . О времени, о Булгакове и о себе. — М.: Аграф. 2002. С. 105.

[23] Там же.

[24] Дневник ЕБ. С. 201.

[25] Там же С. 236.

[26] Там же. С. 260.

[27] Там же.

[28] Там же. С. 262—263.

[29] Там же. С. 264.

[30] Там же. С. 266.

[31] Там же. С. 267.

[32] Там же. С. 270—271.

[33] Там же. С. 273.

[34] Там же.

[35] См.: Никитина А. Тамплиеры в Москве // Наука и религия. 1992. № 4—12.

[36] Там же.