Osip Mandelstam and his colaiger

The publishing house of AST publishes a new book by Pavel Nerler ““ I would have the Blue Sea! .. ”: Osip Mandelstam and his colaiger.” The fragments published below are her introductory note and part of the head about Yuri Alekseevich Kazarnovsky - the first “Messenger from the other world”, or an eyewitness who conveyed the Mandelstami of the end of the life path of Osip Mandelstam to the hope of the Mandelstam.

In the focus of time

For some reason, I am interested in these stories about the deceased poet,
How long ago nothing was interesting there.
In his fate, the focus of time and other parallel destinies.
A.K. Gladkov [1] .

This book is about the last twenty months of the life of Osip Mandelstam, about one and a half years between his death and the return from the Voronezh link where the epigram to Stalin brought it.

Six months passed between her spelling and landing. For such poems, they could be filtered or slapped even in the “liberal” 34th year, but it turned out differently. The addressee read these verses (or read them) - and suddenly approved them! He has not yet met the best confirmation of the atmosphere of fear in which he wanted to plunge and plunged the country (and therefore the effectiveness of his “management”).

Mandelstam received for this the “Stalin Prize” of the highest level - life!

He received it with three tranches. At first he was replaced by excavation work on the channel by expulsion to the Northern Province, to the county Cherdyn. Then he was replaced by the expulsion with a link, and Cherdyn Voronezh, where he was first created almost exclusive for the exiled condition. And, finally, he was allowed, having served the term of exile, returning from it and almost a year to be in a long time for a stroke zone around the capital, but at large.

In May 1938-nearly four years after the arrest in Nashchokinsky-he was arrested again (however, the arrival in the Meshcherskaya Samatikha was already not only the western and preparation for imprisonment, but also for the deprivation of liberty: for some reason it was strongly impossible to leave there!).

Then everything went with acceleration and narrowing - as in a whirlpool: three months - a consequence (Lubyanka), a month - a transit prison (Butyrki), a month - a train and two more and a half months - the very last 11 weeks before his death - a transit camp near the second river.

It would seem that this is nothing more than a story (more precisely, a story-reconstruction) about the last segment of the poet’s life, the final head of any biography.

But I would like to hope that not only.

2.

Everywhere - in prisons, and in the echelon, and in the camp - Mandelstam was not alone, not by itself, but by a particle of a certain society - “gurts and gurt”, as he himself called him “verses about an unknown soldier”.

Therefore, collecting bit by bit and all sorts of information and rumors, I peered into those who report them, collected about them - about these witnesses and often false witnesses - grains of information and rumors.

Stalin did everything so that nobody recognized nothing about his favorite toys - the Gulag archipelago, the special settlement, the hunger monitor. And we do not know Mandelstam's cellmates either on Lubyanka or in Butyrki.

But we know the poet’s fellow travelers by echelon by name, although fellow travelers in the car - not a single one (except for Krivitsky; Khitrov rode in another carriage).

It turned out that the most minimal information - at least a name or surname - we have about forty people with whom O.M. In the same transit camp, he met, spoke or was simply nearby. Forty notorious faces in the nameless gurt is a lot!

About a dozen of them, that is, every fourth, left their own - direct or indirect - testimonies of the poet, including one (Ivan Milyutin) himself wrote a memoir about him [2] . We add to this the information sources of another plan-investigative, prison-lagar or rehabilitation affairs of Mandelstam and other persons, documents of the Gulag, convoy troops, ego documents, biographical studies, etc.

And then we will see that even about this thin, last strip of life of the poet - only 77 days long, or at exactly 11 weeks - by generations of trackers - collectors and researchers - not so much evidence was identified and published.

First of all, these are the final chapters of the “memoirs” of Nadezhda Yakovlevna Mandelstam. Her main informants are the poet Yuri Alekseevich Kazarnovsky, biologist Vasily Lavrentievich Merkulov (aka “Agron M.”), physician-physicist Konstantin Evgenievich Khitrov (aka “physicist L.”), as well as Samuel Yakovlevich Khazin.

She met with Kazarnovsky in Tashkent back in 1944, and the rest found her through Ilya Grigoryevich Ehrenburg, reading about Mandelstam in his memoirs “People. Years. Life". With cunning, whose testimonies N.Ya. She considered the most reliable and reliable of all, she met, most likely, in the summer of 1965, when the "memories" were already over. Their final headquarters “Another Story” - a concise retelling of what L. told her - looks in them as a kind of postscript added at the last moment.

A very important source is the letter of David Isaakovich Zlobinsky [3] Erenburg: Erenburg sent him N.Ya. (and then she herself contacted him), but in her book she did not take into account either him or the short memoir Ivan Kornilievich Milyutin (therefore, it is likely that the book was already with the publisher or on the way to the publisher).

At the disposal of the biographers and stories of the Mandelstam Soalster, Evgenia Mikhailovich Kremas, Vladimir Alekseevich Batalin (Father of Vsevolod) and Vasily Lavrentievich Merkulov, recorded by the famous collector Moise Semenovich Lesman. As well as the names received from Mark Botvinnik, the names of two more salagers of Mandelstam - climber Mikhail Yakovlevich Dadiamov and the librarian and dance teachers Leonid Viktorovich Sobolev.

There were my own notes of similar stories - Dmitry Mikhailovich Matorin (at my request, he was interviewed by Svetlana Neretin), Evgeny Mikhailovich Kreus (Mark Botvinnik and Evgeny Mandelstam, the younger brother of Osip) and Igor Stefanovich Podzelsky also talked with him.

The Wave of the Mandelstam anniversary in January 1991 carried up another valuable eyewitness-Yuri Illarionovich Moiseenko (he was interviewed by Edwin Polyanovsky and I were with Nikolai Boars), and the wave of another anniversary-the 75th anniversary of the poet’s death-allowed to “calculate” the personality of Konstantin Evgenievich Khitrov-that very mysterious “physicist. L. " From the "Memoirs" N.Ya. Mandelstam.

Finally, many points over I at one time placed the investigative, prison-lagar and rehabilitation affairs O.E. Mandelstama, first discovered, respectively, in the Central Administration of the FSB, Garf and the Magadan Regional Archive of the Ministry of Internal Affairs [4] and introduced into scientific circulation by Vitaly with Shentalinsky and writing these lines.

The same can be said about the convoy lists of the echelon discovered in the RGVA by Nikolai by Nikolai with which Mandelstam arrived at the shipping. A lot of important details about the stage, about the transit camp near Vladivostok and about the sea stage for Kolyma - in the numerous memoirs of former prisoners passing through these “purgages”, as well as in the publications of the Vladivostok local historian Valery Markov.

3.

... Having lifted all these sources, often confused and thoroughly affected by “Aberrates of Memory”, on separate facts - as if on bricks - and blowing construction garbage from them, you come to a risky desire to build from them that will agree to build.

Let us try, summarizing all the evidence collected and maneuating between their poverty and inconsistency, enveloping informational shallows and avoiding whirlpools, swim along the fairway of the poet’s fate and reconstruct what the last days of his life were filled with.

We apply to everything together the presumption of nursing, but we will not experience any obligations to mythical, hoax or simply nonsense [5] .

The imagination allow us to turn on only where otherwise it is no longer any way to restore the small links of the common chain that are completely absent in the sources.

In other words, we will try to the best of strength to recreate the event outline of these recent months and weeks.

And, again, to the best of strength, to supplement the tragic context of the Mandelstam fate with stories or fragmentary information about the life trajectories of his comrades in Gurt, the same as him, the colaigers who were killed, well -broken, but never killed, since their testimonies or evidence of them remained. But it was the Mandelstam fate that this, according to A.K. Gladkova, “Focus of Time”, - directed, like a light ray, at all these fates, gathered them into a single and grateful bundle and filled them with special meaning and content.

First Witness: Yuri Kazarnovsky (1944) [6]

"In the Public Order": the second landing

... Yuri Kazarnovsky was arrested on August 11, 1937 - and on the same day they interrogated. He was blamed for anti -Soviet conversations that he led literally the day before - August 10.

The case - according to the scammer - was so. Having come to the civilian of Harry-Polyakova Vera Grigoryevna, who lived in apartment No. 1 in house No. 6 in the Khlynovsky impasse, and having drunk her three quarters of the vodka, he started and talked: they say, her husband was in vain arrested in vain [7] And in vain they shot Trotskyists; Like, fascism is the most correct policy; Like, the Soviet government is everywhere and haunts everyone, but they want to spit on the Communists and Leaders, no one can do anything to them, etc.

Such conversations are dangerous and harmful not so much for the healthy and busy communism of society, but for the interlocutors themselves, especially if they are in a communal apartment with thin partitions instead of walls: the investigators were masters to attach their legs to more harmless backs. But Kazarnovsky did not even have a passport: he announced his loss on April 8, 1936, after which he did not receive a new one, but lived on temporary certificates suitable for a period of not more than three months [8] !

So I sat in Kazarnovsky for his long tongue. And although again everything broke and rolled into the abyss, but he no longer turned to Gorky!

The neighbors of Harry-Polyakova reported to him- “in the public order” , as recorded in a phenomenally illiterate (from the point of view of the Russian language, but not Soviet law!) Of the investigative case.

Chronology, we repeat once again, just amazing: the “protocol of the statement” by Evteeva was dated August 10, and the next day of Kazarnovsky was arrested (“24 hours”) and already interrogated! No, in 1937 the NKVD had no “dead season”: rather he had his victims, only without quotes.

Vera Makashevna Evteeva, born in 1907, a member of the CPSU (b) and a student of the Moscow State University, were tapped at the Kazarnovsky, - reported as chairman of the local jacket (Khlynovsky dead end, 3, apt. 1). Togo, in turn, about everything that they heard, the immediate neighbors (or rather, neighbor) Harry-Polyakova, Maria Illarionovna Trusova and Alexander Petrovna Antonova, were tapped. However, they did not report to Kazarnovsky, whom they simply did not know, namely to the neighbor - “who is visited by every night (sic!) Different men <...> During the Podok, they are engaged in counter -revolutionary conversations, they condole the Trotskyists.”

On August 17, the witness of Trusova clarified: “Our apartment is bordering (sic!) With a room of Gari-Polishkaya thin partition, through which the conversation from a neighboring apartment is transmitted well. 10/10/VIII/1937 to Gr-Ka Harry (sic!) Unknown Mr., later which turned out to be Yuri Alekseevich Kazarnovsky. ”

And then-the most “strawberry”: “I became aware of this conversation: they spoke in their room, recalling Vasiliev Paul (they called him at home). To me the surname Vasiliev Pavel is known (sic!), As he systematically visited Gr-Ku Harry. At this time, according to the press report, he was declared an enemy of the people - a terrorist. ”

Cutting from the newspaper Pravda was attached to the case for May 15, 1937: in it, in particular, one could read about “Pashka”: “The enemy of the people Vasilyev raged at the drunken Harry” [9] .

In this short phrase there is a mixture of not only two matters (domestic decomposition and politics), but also two different times: a routine visit to the CSP wife at the place of residence of the Writer-Writer Harry and the last, already final, arrest of Pavel Vasiliev: it was taken on February 6, 1937-on the street, even without a decorated order [10] . The visit of the female delegation was presumed in January 1937-as part of the housing living conditions of Soviet writers ordered by the Little Fund. In Harry’s apartment - in broad daylight - they found a colorful picture and three actors: the supposedly drunken writer Harry, his supposedly sick wife behind the partition, and the third was to smash a drunken and swearing sleson mate Pavel Vasiliev in one dirty linen. Because of the partition, the noise of the struggle and cries came: "Pashka, he beats me!"

For the ears and hearts of writing wives, this was too vivid impression (everyone thought about “his own”), and the Zaphosov then addressed the SSP party group with a statement. But this male organ is mostly firmly stood in the positions of non -interference: the writer’s private life is his personal business, there is nothing to poke his nose there.

And only the arrest of Vasiliev, giving this Bytovukh, the political piquancy lacking her, carried this dirt to the surface and herself - in the form of a double volley of publications in the highest organs of party and literary press. Everyone read about the arrest, including the illiterate neighbors of Harry-Polyakova, while the refutation written on the same day A. Harry and sent to him in four addresses-to the Central Committee of A. Angarov, in the SSP of V. Stavsky and two chief editors (L. Mehlis and A. Subotsky), at best, these four were read.

Harry disputed not a fact, but the creature of the event claimed that he himself was registered and lives in the suburbs, and with his ex -wife he has not lived for more than a year, because she is mentally abnormal and alcoholic. From time to time, he visited her only to transfer the money that he continued to support her. So it was on the described day, when he, having come to Vera Grigoryevna, a little earlier than the Zaphosov, he found vodka on the table, and her herself, not quite dressed and “at breakfast” with Vasilyev. He did not beat his ex -wife at all behind the partition, but only kept from the exit to the delegation in an indecent form [11] .

Later, in 1955, in the course of his rehabilitation, Kazarnovsky confirmed that Harry-Polyakova said that he loved Vasiliev and that his accusation of political crimes had fallen away-he was convicted only for hooliganism and only to two years in prison. Kazarnovsky himself claimed that Vasiliev was good as a writer, but disgusting in everyday life [12] .

It is known that the “case” of the Kazarnovsky himself was mentioned at the SSP secretariat in connection with the analysis of the next drunk brawl, arranged on November 1, 1937 in the club of writers by the next writer - S. Alymov: “Recently, we had a case when Kazarnovsky behaved in a completely indecent way” [13] . By this time, Kazarnovsky had not yet been convicted, but no one in the SSP, it seems, did not try to help him out.

But back from the womb of the SSP to the womb of the NKVD. The trial of the denunciation itself on Kazarnovsky did not take so much time. Already on October 19, 1937, assistant to the head of the 4th department of the GUGB Major GB Gatov [14] , turning to the head of the department for theft of socialist property and the speculation of the Office of the Workers 'and Peasants' Police of Moscow, Major of the police, offers the accusation of the Kazarnovsky to be sent for consideration by a special meeting, and Harry-Polyakov V.G. Send administratively, having allowed her question directly in the 4th department (even imitation of the court was not required for the add-onlet!) [15] .

But the sentence took another five months. An extract from the protocol of the Special Meeting was dated February 20, 1938: “Listen: Case No. 2937/Mo On Kazarnovsky. Decided: Kazarnovsky Yu.A. - For anti -Soviet agitation - to enter into an ITL for a period of 5 years, considering the term from 11.8.1937. The case is to go to the archive. " The city of the Bear Mountain is indicated as the destination station, which means unloading and transplanting to Kem, and already from there - well -known water path - to Solovki.

How, by whom and when adjustments were made to this decision, it is unknown, but the fact that Kazarnovsky arrived at the Gulag island - in a transit near Vladivostok.

This happened shortly after O.M.: Kazarnovsky arrived in the same Barack - in the eleventh.

Kolyma and Mariinsky camps

There is extremely little known about the prisoner of the Kazarnovsky himself, but for certain that he got to Kolyma, where he spent several grave years. In 1941, Lev Hurges met him on a wheelchair “23rd kilometer”:

Once a month near the dining room, and in the winter in the tambour of the dining room, our wall newspaper was hung on several sheets of Watman. Its technical editor was a talented journalist Yurochka Kazarnovsky, a former employee of the regional newspaper in Arkhangelsk [16] . The newspaper was formed by artists such as Swedes and Golubin. So, in terms of design, she was a masterpiece: catchy colorful inscriptions, professionally performed drawings and caricatures - there was something to see. What can not be said about the content, which consisted mainly of the semi -literate, cloth language of the written articles of the camp authorities. The only exception and bright spot of the newspaper was the so -called "sheet of satire and humor." Конечно, никакой критики лагерного начальства или лагерной жизни не допускалось, но Казарновский всегда что-нибудь да придумывал такое, от чего все читающие держались за животы от смеха. Особенно остроумными у него были «зарисовки с натуры», или так называемые «мысли вслух».

Из «зарисовок» мне запомнилась одна на тему о том, как лагерный блатной жаргон входит в лексикон даже бывших священнослужителей. На рисунке были изображены двое «доходяг». Один, поднеся к лицу другого руку с назидательно поднятым указательным пальцем, что-то ему объясняет. Надпись же под рисунком гласит: «Бывший поп поясняет богобоязненному старичку притчу из священного писания: “И вот тут-то апостол Павел зело фраернулся”».

А вот из «Мыслей вслух»: «Странно? Уже второй месяц лагстаростой, а все еще в старых сапогах ходит!» или «Уже месяц поваром, а все еще не Жора!». Таких «хохм» в каждом номере стенгазеты было немало, и «Листок сатиры и юмора» пользовался неизменным успехом как среди зэков, так и среди начальства [17] .

В 1942 году он был освобожден из заключения и мобилизован для работы в Сиблаге МВД старшим санинспектором (Сиблаг в данном случае — это Мариинские лагеря для доходяг и лиц с ограниченной трудоспособностью). В конце 1944 года он уволился из МВД в связи с тяжелым нервным расстройством и некоторое время работал ответственным секретарем Мариинской районной газеты [18] .

Tashkent

При первой же легальной возможности Казарновский расстался с Сибирью и еще в 1944 году вынырнул в Средней Азии, в частности, в Ташкенте: Фадееву он писал, что служил в Минздраве Узбекистана и работал в различных среднеазиатских газетах и радиокомитетах.

Оказавшись в Ташкенте, он сам разыскал Надежду Яковлевну, став для нее первым посланцем с того света — очевидцем пребывания Мандельштама на пересылке и его смерти.

Свидетелем самой встречи Казарновского с Н.Я. стал юный Эдуард Бабаев:

[Казарновский] пришел прямо с вокзала в Союз писателей на Первомайской улице, продиктовал машинистке свои новые стихи об азиатских ливнях, похожих на полосатого тигра.

Узнал, кто где. И пришел прямо к Надежде Яковлевне, как призрак с того света.

Еще раньше, когда Анна Андреевна была в Ташкенте, я случайно отыскал в старом номере «Красной нови» два стихотворения неизвестного мне поэта — «Зоосад» и «Футбол». Стихи понравились, и я сказал об этом Анне Андреевне.

Она как-то вдруг встревожилась и позвала Надежду Яковлевну.

— Надя, — сказала она, указывая на меня, — он нашел Казарновского.

Надежда Яковлевна тоже была встревожена и сказала:

— Казарновский был в пересыльной тюрьме с Осей... Кто знает, может быть, ты когда-нибудь увидишь его. Я не доживу...

И вот Казарновский пришел сам, как вестник из средневековой баллады. Когда его никто не ждал. И были в нем, как в средневековой балладе, смешаны смех и слезы [19] .

Интересно то впечатление, которое произвел 40-летний Казарновский на 17-летнего Бабаева:

Казарновский был то, что называется «человек без возраста».

На вид ему можно было дать и тридцать, и сорок лет...

Он был щуплый, легкий, одетый кое-как, в «рыбий мех». Все на нем было или ветхое, или с чужого плеча. Всегда улыбающееся лицо с испуганными глазами...

Он подружился с букинистами, подторговывал книгами. Отыскал сборник своих стихотворений, изданный еще до войны. И читал завсегдатаям фанерного павильона возле ташкентского зоосада стихи про волка:

Ах, должно быть, страшно волку
Одному среди волков...

Здесь его хорошо знали. Давали выпить и в долг, когда не было денег, за стихи. Называли его просто Юрочка.

Но он не был пьяница. Он был поэт и умел соблюсти свое достоинство, когда читал стихи.

Но бывали такие обстоятельства, такие унижения...

Зимой комната Надежды Яковлевны промерзала по углам. И тогда она целыми днями не вставала с кровати, укрывшись одеялом и своей прожженной, с обезьяним мехом и разорванным рукавом черной кожаной курткой. Иногда вода в чашке на столе покрывалась льдом .

Однажды Юрочка ближе к вечеру не выдержал и ушел за дровами. Как выяснилось, он разобрал часть какой-то изгороди на улице. И был задержан милиционером.

Юрочка привел милиционера к Надежде Яковлевне и сказал:

— Это моя тетя...

Милиционер поглядел на комнату, на холодную печку, на замерзшее окно и свалил у порога конфискованные дрова.

Надежда Яковлевна смеялась и плакала. А призрак Юрочка неумелыми руками колол дрова и растапливал печку.

В рассказах Казарновского о пересыльной тюрьме были дантовские подробности. <…> Это и был тот самый ад, о котором сказано: «Оставь надежду, всяк сюда входящий...»

Иногда он говорил как старый каторжанин. Но при этом оставался «жургазовским жуиром», как называла его Надежда Яковлевна, «коктебельским мальчиком». Он и сам говорил, что ему лично гораздо больше нравится начало того четверостишия из «Камня», которое не поместилось на тюремной стене:

Я бродил в игрушечной чаще
И нашел лазоревый грот,

потому что эти строки переносят его в Крым и напоминают ему тех прелестных нереид, от которых его насильственно оторвали и бросили в грязные бараки, о которых он и вспоминать не желает.

Ему негде было жить. Его пристроили в городскую больницу, где была крыша над головой и хоть какая-то горячая еда. Я посещал его в больнице. Он вызывал острое чувство жалости именно тем, что никогда ни на что не жаловался.

Только очень тосковал. Готов был хоть сейчас идти по шпалам в Москву. Я принес ему рубашку и брюки моего старшего брата, который тогда был в армии.

Юрочка отмылся, отлежался, как-то привык к палате, заигрывал с медицинской сестрой, писал стихи про «распоследнюю любовь».

Весной он снова появился в фанерном павильоне:

Здесь ты увидишь легко и недлинно
Снова лицо своей первой любви
На заумном хвосте павлина...

Подвыпившие дружки хохотали и хлопали его по плечу [20] .

Свой вклад в экипировку Казарновского внесла и Н.Я. Жил он в Ташкенте «…без прописки и без хлебных карточек, прятался от милиции, боялся всех и каждого, запойно пил и за отсутствием обуви носил крошечные калошки моей покойной матери. Они пришлись ему впору, потому что у него не было пальцев на ногах. Он отморозил их в лагере и отрубил топором, чтобы не заболеть заражением крови. Когда лагерников гоняли в баню, во влажном воздухе предбанника белье замерзало и стучало, как жесть» [21] .

N.Ya. — «тетя Надя»! — три месяца прятала Казарновского от милиции и «…медленно вылущивала те сведения, которые он донес до Ташкента. Память его превратилась в огромный прокисший блин, в котором реалии и факты каторжного быта спеклись с небылицами, фантазиями, легендами и выдумками. Я уже знала, что такая болезнь памяти — не индивидуальная особенность несчастного Казарновского и что здесь дело не в водке. Таково было свойство почти всех лагерников, которых мне пришлось видеть первыми, — для них не существовало дат и течения времени, они не проводили строгих границ между фактами, свидетелями которых они были, и лагерными легендами. Места, названия и течение событий спутывались в памяти этих потрясенных людей в клубок, и распутать его я не могла. Большинство лагерных рассказов, какими они мне представились сначала, — это несвязный перечень ярких минут, когда рассказчик находился на краю гибели и все-таки чудом сохранился в живых. Лагерный быт рассыпался у них на такие вспышки, отпечатавшиеся в памяти в доказательство того, что сохранить жизнь было невозможно, но воля человека к жизни такова, что ее умудрялись сохранять. И в ужасе я говорила себе, что мы войдем в будущее без людей, которые смогут засвидетельствовать, что было прошлое. И снаружи, и за колючей оградой все мы потеряли память.

Но оказалось, что существовали люди, с самого начала поставившие себе задачей не просто сохранить жизнь, но стать свидетелями. Это — беспощадные хранители истины, растворившиеся в массе каторжан, но только до поры до времени. Там, на каторге, их, кажется, сохранилось больше, чем на большой земле, где слишком многие поддались искушению примириться с жизнью и спокойно дожить свои годы. Разумеется, таких людей с ясной головой не так уж много, но то, что они уцелели, является лучшим доказательством, что последняя победа всегда принадлежит добру, а не злу» [22] .

Конечно, под « беспощадными хранителями истины» Н.Я. имеет в виду прежде всего таких, как Шаламов или Солженицын. Но в поисках свидетельств о Мандельштаме ей или ее помощникам чаще всего встречались свидетели другого типа — те, кого еще можно было как-то разговорить, но кто ни за что сам за перо не взялся бы (лучшие того образчики — Константин Хитров и Юрий Моисеенко).

Казарновский, бесспорно, в число и таких очевидцев не входил, но как бы то ни было, именно он стал первым вестником с того света [23] , и его бессвязные рассказы стали, бесспорно, центральными для той картины, которую Н.Я. со временем нарисует (а точнее — выложит, как мозаику) в «Дате смерти».

В «пересылке» они жили вместе, и как будто Казарновский чем-то даже помог О.М. Нары они занимали в одном бараке, почти рядом... [24] <…> Состав пересыльных лагерей всегда текучий, но вначале барак, куда они попали, был заселен интеллигентами из Москвы и Ленинграда — пятьдесят восьмой статьей. Это очень облегчало жизнь. <…> О.М. всегда отличался нервной подвижностью, и всякое волнение у него выражалось в беготне из угла в угол. Здесь, в пересыльном лагере, эти метания и эта моторная возбудимость служили поводом для вечных нападок на него со стороны всяческого начальства. А во дворе он часто подбегал к запрещенным зонам — к ограде и охраняемым участкам, и стража с криками, проклятиями и матом отгоняла его прочь. Рассказ о том, что его избили уголовники, не подтвердился никем из десяти свидетелей. Похоже, что это легенда.

Одежды в пересыльном лагере не выдавали — да и где ее выдают? — и он замерзал в своем кожаном, уже успевшем превратиться в лохмотья пальто, хотя, как говорил Казарновский, самые страшные морозы грянули уже после его смерти — их он не испытал. <...>

O.M. почти ничего не ел, боялся еды, <…> терял свой хлебный паек, путал котелки... В пересыльном лагере, по словам Казарновского, был ларек, где продавали табак и, кажется, сахар. Но откуда взять деньги? К тому же страх еды у О.М. распространялся на ларьковые продукты и сахар, и он принимал еду только из рук Казарновского... Благословенная грязная лагерная ладонь, на которой лежит кусочек сахару, и О.М. медлит принять этот последний дар... Но правду ли говорил Казарновский? Не выдумал ли он эту деталь?

Кроме страха еды и непрерывного моторного беспокойства, Казарновский отметил бредовую идею О.М., которая для него характерна и выдумана быть не могла: О.М. тешил себя надеждой, что ему облегчат жизнь, потому что Ромен Роллан напишет о нем Сталину. Крошечная эта черточка доказывает мне, что Казарновский действительно общался с Мандельштамом. Во время воронежской ссылки мы читали в газетах о приезде Ромена Роллана с супругой в Москву и об их встрече со Сталиным. O.M. знал Майю Кудашеву, и он вздыхал: «Майя бегает по Москве. Наверное, ей рассказали про меня. Что ему стоит поговорить обо мне со Сталиным, чтобы он меня отпустил»... О.М. никак не мог поверить, что профессиональные гуманисты не интересуются отдельными судьбами, а только человечеством в целом, и надежда в безысходном положении воплотилась у него в имени Ромена Роллана. А для меня это имя послужило доказательством, что Казарновский не вполне утратил память.

И вот еще характерный штрих из рассказов Казарновского: О.М. не сомневался в том, что я в лагере. Он умолял Казарновского, чтобы тот, если вернется, разыскал меня: «Попросите Литфонд, чтобы ей помогли»... Всю жизнь О.М., как каторжник к тачке, был прикован к писательским организациям и без их санкции не получил ни единого кусочка хлеба. Как он ни стремился освободиться от этой зависимости, ему это не удавалось: у нас такие вещи не допускаются, это невыгодно правителям... Вот почему и для меня он надеялся только на помощь Литфонда. Моя же судьба сложилась иначе, и во время войны, когда про нас забыли, мне удалось уйти в другую сферу, и поэтому сохранила я жизнь и память.

Иногда, в светлые минуты, О.М. читал лагерникам стихи, и, вероятно, кое-кто их записывал. Мне пришлось видеть «альбомы» с его стихами, ходившими по лагерям. Однажды ему рассказали, что в камере смертников в Лефортове — в годы террора там сидели вперемешку — видели нацарапанные на стене строки: «Неужели я настоящий / И действительно смерть придет». Узнав об этом, О.М. развеселился и несколько дней был спокойнее.

На работы — даже внутрилагерные, вроде приборки — его не посылали. Даже в истощенной до предела толпе он выделялся своим плохим состоянием. По целым дням он слонялся без дела, навлекая на себя угрозы, мат и проклятия всевозможного начальства. В отсев он попал почти сразу и очень огорчился. Ему казалось, что в стационарном лагере все же будет легче, хотя опытные люди убеждали его в противном.

<…> Однажды, несмотря на крики и понукания, О.М. не сошел с нар. В те дни мороз крепчал — это единственная датировка, которой я добилась. Всех погнали чистить снег, а О.М. остался один. Через несколько дней его сняли с нар и увезли в больницу. Вскоре Казарновский услышал, что О.М. умер и его похоронили, вернее, бросили в яму... Хоронили, разумеется, без гробов, раздетыми, если не голыми, чтобы не пропадало добро, по несколько человек в одну яму — покойников всегда хватало, — и каждому к ноге привязывали бирку с номерком.

Это еще не худший вариант смерти, и я хочу верить, что рассказ Казарновского соответствует действительности [25] .

Алма-Ата

В начале 1950-х гг. (и уж наверняка — в 1952—1953 гг.) Казарновский находился в Алма-Ате.

Один человек — математик Глеб Казимирович Васильев (1923—2009) — познакомился с Казарновским в 1952 году в Алма-Ате, где отбывал — с «минус 100» — свой ссылочный «довесок» к пятилетнему сроку от 1945 года [26] . В скверике перед Театром оперы и балета сошлись на низкой скамейке и познакомились два бывших зэка: для второго из них, Казарновского, скамейка эта была отчасти «своей», отчего, вынув из портфеля белый батон и бутылку кефира, он «витиевато и вызывающе» заявил: мол, ваше присутствие не противопоказано моему аппетиту, можете и не покидать мою скамью.

Оказалось, что его в очередной раз выставили из психиатрической больницы за нехваткой мест. Жил он там по-черному, в силу одного лишь благоволения главврача, который снова примет его под свое крылышко и на свое попечение, как только освободится койка.

Так, познакомившись на низкой «скамейке Казарновского», они эпизодически встречались в течение года с небольшим — вплоть до сентября 1953 года, когда Васильеву было разрешено возвращаться в Москву. Нет, ссыльный математик не взял ссыльного поэта под опеку, но иногда, при встречах, подкармливал.

Со временем стало понятно, что не таким уж и нелегалом проживал и еще будет проживать поэт в той психушке. Как и то, что он наркоман.

Не перескажу, а процитирую Васильева: «Он очень много и очень сложно говорит, и периоды его монолога так громоздки, что с чувством невольного стыда ждешь их бесславного фиаско. Но нет, он доблестно завершает карточный домик своего красноречия и переходит к следующему обрывку мысли, снова облекая его в такой же пышный, трудный для слуха, но все-таки блистательный и изящный оборот.

— Дочь Гамалеи [27] , когда лечила меня, то говаривала, что наркотики — это светоч, манящий человечество времен Тутанхамона до бедного слуги блестящего созвездия моих слушателей. Наркотиков известно только семь, и, открыв восьмой, вы станете миллионером. — Тут он называет: никотин, алкоголь, кокаин, морфий, опий, гашиш и еще не имевшую в то время популярности марихуану. — Но, — многозначительно оглядываясь, продолжает он поток своей элоквенции, — я знаю его. И удайся мне осчастливить грядущие поколения, я ел бы на золотых блюдах, а не нашивал заплат для прикрытия первичных половых признаков...

Вдохновившись, он продолжает что-то об открытии новой формулы тестостерона: это такой сексуальный суперфосфат — потупившись в сторону слушательниц [28] и одновременно развязно поясняет оратор» .

Осенью, когда стало холодно, Казарновский уходил на целый день в одну из двух центрально расположенных библиотек, где грелся и, разумеется, много читал.

Еще цитата: «Вечер. Он очень возбужден. Двумя руками, по-собачьи, роется в портфеле, и бумаги разлетаются по тротуару. Это карточки из плотной бумаги, покрытые ровными рядами куфических древних знаков. Я поспешно собираю их и ссыпаю обратно в его портфель, а он снова ищет какие-то, возможно, несуществующие листки, и снова у меня в руках оказываются карточки. Нет, это не арабские буквы, написанные тростниковым каламом, это — стихи. Строчки русских стихов, написанные каким-то невиданным, шизофреническим манером, какой и почерком-то не назовешь — скорее это рисунок. С трудом угадываю почти стертые временем строки:

“...Что везешь ты, в звоне содрогаясь? / Или просто мчишься наугад. / Два свиданья, пару расставаний, / Женских глаз лукавый виноград...”

И дальше: “Вспоминаю в зыбких снах / Это низкое созданье / На... высоких каблуках” [29] .

Неужели это голодное существо с полным расстройством тела и духа, с беспорядочными хореическими вскидываниями рук, мятущееся, как белье на ветру, и все ищущее свой самый нужный, самый последний листок, все еще пишет — рисует строки стихов? Неужели существо это — Поэт? Да, поэт. И я вижу этот скачущий трамвай: “Что везешь ты, в звоне содрогаясь?”, не алма-атинский, а московский, где-нибудь на Солянке, такой же недосягаемый для него, как и для меня...

Как-то он говорил мне об Антокольском, о том времени, когда они — метры московских поэтов — были молоды, и женщины носили их на руках, и вечером они не знали, где проведут ночь и с кем встретят рассвет. Этот трамвай был оттуда» .

В день отъезда Васильева из Алма-Аты — случайная встреча на бульваре. И уже совершенно новая фаза у Казарновского:

На этот раз он говорит, обращаясь уже не ко мне:

— ...Тут вот, видите ли, я даю обед на тридцать, нет, на шестьдесят персон. Рассаживайтесь, господа, рассаживайтесь...

С трудом переключаю программу этого с перебоями работающего «прибора», нащупываю волну, фильтрую помехи. Натыкаюсь на стихи, стихи парнасцев, потом декаденты — Верлен, Малларме, Роденбах.

— Мои переводы, — говорит он, — конечно, сочнее Лифшица.

— Какого? I ask. — Полутораглазого Стрельца? Бенедикта?

- Certainly. Вот, слушайте, Рембо.

Читает он почему-то не перевод. Самозабвенно читает он «Сумасшедший корабль». И звонкие французские ассонансы мешаются с пылью базарной площади.

Это было подарком, прощальным подарком Алма-Аты.

Самолюбивый, истеричный, гениальный Рембо, инфантильный и влюбчивый конквистадор, философ и бродяга, расплескивал то нежные, то грозные строки под синим азиатским небом устами своего сумасшедшего собрата.

— Прочтите Гумилева.

— Что прочесть? Я знаю все.

— Прочтите «У цыган», — называю я случайно пришедшее в голову одно из редких незаезженных стихотворений. У меня нет и мысли, что он может забыть или перепутать хоть одну строку из любого сборника этого поэта. Он сразу начинает:<…>

Тут я должен остановить его. «Персоны» обступают, он раскланивается, он — хозяин, он обращается к видимым лишь ему фигурам, и я как будто слышу их ответные голоса. Становится страшно от реальности видений, продуцированных больным сознанием .

Ступино, Москва, Истра, Ступино (?)

А в 1954 году (точная дата неизвестна) в Москву перебрался и Казарновский.

Во всяком случае, все тот же Глеб Васильев фиксирует две — и, как всегда, случайные — встречи с ним. Первая — у входа в ресторан ВТО, куда не слишком опрятного поэта не хотели пускать, но Васильев провел его («Он с нами!») внутрь и усадил за свой стол.

Казарновский же: «Отряхнувшись, он петушком семенит к нашему столу. <…> — Вы помните? — начинаю я... — Как же, как же, — отвечает тот невпопад. И я чувствую, что он не узнает меня, не узнает моего друга, не помнит Алма-Аты. Он готов играть и поддакивать, только бы просидеть вечер за чистой скатертью, даже не задумываясь, кто говорит ему свое: — “А помните...”»

Вторая встреча — в курилке и уборной Библиотеки имени Горького, что была в Доме Союзов: «Сгорбленная и мизерная фигурка, зажав единственную книгу под мышкой, движется в курительную, неловко прижимаясь к стене. Я иду следом. Яростно брызгаясь, человечек стирает под краном почерневший носовой платок. Он не замечает меня, не замечает лужи у себя под ногами — он поглощен стиркой. Он очень изменился, и я узнаю в этом человеке не Казарновского, а лишь свое воспоминание о нем. Остается сомнение, и потому, подойдя к выдаче, я спрашиваю — какую книгу взял только что стоявший здесь человек?

— “Алиса в Стране чудес”, — ответила усталая пожилая женщина» .

После чего сомнений не осталось: «…Эта книга, действительно, была предельно адекватна духовному существу нашего алма-атинского знакомца. Изящество и нелепицы Зазеркалья, мудрое чудачество и неистребимая потребность творчества сохранялись в его разрушающемся интеллекте до последних дней» .

Две встречи — или не-встречи? — с человеком, скорее отсутствующим, чем присутствующим на них…

Москва — это все же не Алма-Ата и не Ташкент. «Зайцем» здесь не то что в больницу имени Кащенко не устроишься — в автобусе или метро не проедешь. Зацепиться за саму Москву Казарновский, похоже, не сумел, но за Подмосковье — смог.

Самая ранняя из зафиксированных документами дат — 18 сентября 1954 года. Она стоит под письмом в СП от заведующего отделением психиатрической колонии № 1 в Ступино с просьбой оказать помощь в трудоустройстве больному Казарновскому Ю.А. в связи с выпиской его из больницы. По состоянию здоровья, добавляет врач, Казарновский работать по специальности может, но, не имея ни средств к существованию, ни жилплощади, ни родных, ни даже верхнего платья, он тем не менее остро нуждается в помощи. Весьма специфичен был тот адрес, который сам Казарновский указывал в качестве обратного: Ступино, п/я (т.е. почтовый ящик) № 36. Как говорится: будете в наших краях — заходите!

Спустя семь месяцев (где их провел Казарновский?), 19 апреля 1955 года, в СП обратился и он сам. У заместителя первого секретаря СП Дмитрия Алексеевича Поликарпова Казарновский попросил — «в связи с отсутствием ночлега и средств к существованию» [30] — выдать ему путевку в дом отдыха и единовременное пособие. Опытный кагэбэшник и, по многочисленным отзывам, доброжелательный по натуре человек, Поликарпов, похоже, оценил вопиющесть случая и сразу же доложил секретарю Правления СП А. Суркову. И тем же днем, 19 апреля, датировано письмо Суркова директору Литфонда СССР с просьбой, во-первых, приобрести Казарновскому за счет Литфонда путевку в подмосковный дом отдыха, во-вторых, выдать ему пособие в сумме 300 рублей, а главное — в-третьих — озаботиться устройством его в дом инвалидов Министерства социального обеспечения РСФСР.

Сведений о том, как была реализована самая главная — третья — просьба СП (о размещении Казарновского в инвалидном доме), нет, но самая первая из просьб была удовлетворена практически молниеносно. Уже в начале мая 1955 года Казарновский оказался в доме отдыха «Истра», откуда писал Илье Сельвинскому:

Глубокоуважаемый и хороший Илья Львович, получил в «Истре» Ваше письмо, которое меня обрадовало, просто, как «незримое присутствие», видимо, того, что Вы не написали. Обрадовало — «почерком»…

<…> Читаю я лучше, чем пишу, — это явление обычное и для остальных жителей сельской местности, откуда я писал. <...>

1) Напишите: когда, где, не беспокоя и не отрывая нужного для работы времени, увидеть Вас? Это — очень хочется. Если это Вам удобнее — вне Москвы, — «расстоянием не стесняюсь».

2) Подарите мне (если у Вас есть) Ваш последний синий однотомник. Ваш подарок — будет клочком синего… не неба, а скорее, какого-то желанного «не было» или небыли — как хотите. То же — очень хочется. Если у Вас нет, напишите: я попытаюсь купить в Москве, а Вас опять получить незаслуженно тёплую надпись.

Я надеюсь, что мы, если повезет, сумеем сказать друг другу хоть что-нибудь могущее пригодиться нашей обоюдной любви к своему «синему ремеслу».

<…> Очень хочется еще писать стихи, которые никто не узнавал бы… (Вам понятно — что хочется, но еще надо искать, как делать.)

Но пока надо, как ни скучно, налаживать быт их «будущего автора». А как это делать — даже не веруя в бога, ей-богу не знаю. Ему — не богу, а «автору» — пятьдесят лет и он мне, кажется, множко надоел…

Поэтому если я и «Саша Черный» (простите плагиат у И. С-го), то только по настроениям, вполне «базирующимся» на адресе, который сейчас даю:

Moscow. St. Gorky. Центральный Телеграф. Почт. Department.

Poste restante. Юрию Алексеевичу Казарновскому [31] .

…Между тем у Казарновского в Москве появилось весьма серьезное и практическое дело: собственная реабилитация! И именно этот адрес фигурировал в одном из документов, связанных с этими хлопотами.

17 сентября 1955 года прокурор Д. Салин подал протест относительно дела Ю.А. Казарновского. 2 ноября Президиумом Московского горсуда приговор от 20 февраля 1938 года был отменен [32] , и уже 4 ноября Прокуратура СССР направила Казарновскому соответствующее извещение [33] .

Получив извещение, Казарновский тотчас же подал заявление на восстановление в СП (Союзе писателей СССР). 30 декабря 1955 года СП постановил восстановить его в правах кандидата в члены СП СССР с 1934 г. и выдать ему единовременное пособие в сумме 300 р. за счет средств Литфонда СССР [34] .

21 мая 1956 года — спустя год после первого письма Сельвинскому — Казарновский пишет ему второе, приложив к нему с десяток стихотворений:

Илья Львович, Вы всегда были очень добры к моим стихам. И их автору. Посылаю стихи последних недель.

Личное: полностью реабилитирован, восстановлен в Союзе с 1934 г. Сейчас — в Доме Отдыха. С 29—30 мая — буду в Москве. Надеюсь, если зайду в гости — не огорчу хозяев.

Привет Берте Яковлевне.

Ю. Казарновский

Адрес до 29 мая: Московская обл.

Калининская ж.д. Почт. / отд. «Истра».

Д/о «Зеленый курган».

Юрию Алексеевичу Казарновскому [35] .

4 октября 1957 года СП подтвердил непрерывность творческого стажа Казарновского с 1932 года по 1957 г., но стажа не членского, а кандидатского [36] .

Надо полагать, что на момент второго ареста единожды уже репрессированный Казарновский состоял в СП именно кандидатом в его члены. Как надо полагать и то, что в плане социальной поддержки разница между членом и кандидатом в члены в 1950-е гг. была существенной.

Казалось бы, напиши заявление — и получи эту разницу: кто же посмеет заново обижать бездомного бедолагу — жертву культа личности?

Не тут-то было: братья-поэты горой встали на пути преодоления этой разницы! Именно секция поэзии отказала в необходимой рекомендации, после чего Приемная комиссия дала Правлению СП рекомендацию воздержаться от перевода Казарновского из кандидатов в члены СП. Что правление и сделало 5 марта 1958 года: в обсуждении приняли участие Михалков С.В., Томан Н.В., Николаев А.М. [37] Через месяц, 5 апреля, вернулись к этому вопросу, причем в обсуждении высказались уже не трое, а пятеро (Михалков, В. Иванов, Смирнов, Томан и Любимова). Но результат тот же, если не считать издевательского добавления: «В случае представления Казарновским новых работ вопрос о его приеме в члены СП рассматривать на общих основаниях» [38] .

Самая последняя из известных весточка от Казарновского — его третье и последнее письмо Сельвинскому, датированное 25 декабря 1959 года:

Глубокоуважаемый и хороший Илья Львович,

Я — довольно серьезно болен. Dystrophy. «Сердечные дела», увы, не от любви. И какое-то духовное — помесь Хиросимы с кафе «Mort».

Дело, кажется, пахло эпилогом. Чувствовал себя — si c transit.

Новый бессрочный паспорт — казался переодетым некрологом.

Сейчас — немножко отхожу. Ко мне удивительно заботливы врачи.

Но самому, я боюсь, мне не выкарабкаться.

Нужна какая-то помощь друзей. Не знаю почему, но пишу только Вам из больницы.

И Вас очень стыдно.

Помните, я Вам говорил, что у меня украли Ваши книги с Вашими надписями.

Вы обещали «залечить эту рану».

Пришлите мне, хоть по почте, Ваш новый двухтомник и что сможете. Конечно, надписав.

Как-то очень тяжело…

Помните, в «Контрапункте» у Олдоса Хаксли кто-то спрашивает у стойки бара:

— А не думаете ли Вы, сэр, что Земля служит адом для какой-то другой планеты?

В понедельник 7-го декабря я должен был пойти на Ваш юбилейный вечер в Доме Писателя.

С нетерпением ожидал этого дня, чтобы слышать и видеть Вас. Билеты лежали около подушки (я только что, в конце ноября, получил квартиру).

Зайти к Вам стеснялся: слишком несчастный и больной вид.

И, вдруг, днем, в этот день, седьмого же, Скорая Помощь отвезла меня, полуживого, в больницу.

Запоздало поздравляю Вас с Юбилеем. И желаю счастья. И всякой творческой и личной удачи.

(Цифру — упоминать не хочется).

Она — не Ваша.

Видел в «Огоньке» какие-то объедки Ваших стихов.

…What's happened?

И — неплохая фотография…

Мне бы очень не хотелось, чтобы Вы беспокоили себя в эти хлопотно-радостно-предпраздничные дни. Пусть даже Ваша машина не знает дороги в больницу.

Почта или домработница…

Вполне достаточен небольшой почтовый перевод. И книги.

В конце января — февраля буду получать пенсию. И никого не беспокоить.

Передавайте привет и поцелуйте руку у Берты Яковлевны.

Я, как вернулся, видел ее только один раз в Д. Советск. Army.

Поклонился, но ничего не сказал: вызвали к нач. медиц. части (или к зав.?)

Пробую: небольшую поэму. Лейтмотивное:

И самой Земле не отвертеться

Быть добрей и ласковей с людьми.

Что выйдет — черт, ведающий Поэзией, знает!..

Еще раз желаю всего Саможеланного и поздравляю с Новым Годом. Кстати, у меня пропала даже книжка, которую Вы рецензировали, вместе с Эд. Багрицким. Ведь четыре года бездомности, отнюдь не страдая драгоманией.

Глубоко-уважающий Вас Ю. Казарновский.

"Address":

Москва В-152 Загородное шоссе д.2,

М.П.Н. Больница № 1. 25-е Отделение (4 этаж) 5 палата.

Юрию Алексеевичу Казарновскому.

PS

Простите очень плохую бумагу — другой не было. Yu.K. [39]

Итак, еще в самом конце 1959 года он был жив. Но с высокой степенью вероятности можно предположить, что его земной путь в 1960 году закончился …

PS

В конце 1980-х имя Казарновского снова выплыло на поверхность. Больше всего приложил к этому руку Евгений Евтушенко со своей замечательной рубрикой «Строфы века» в «Огоньке». В 1988 году в ней вышла подборка стихов Казарновского, а Евтушенко написал во врезке: «Насколько мне известно, автор всего лишь одной книги: “Стихи”, Гослитиздат, 1935 год. Книжка эта попала мне в руки сразу после войны... Автор в то время был в местах, не столь отдаленных. Когда он вернулся, то вскоре умер, и я о нем больше ничего не слышал…»

Эти сведения уточняет и дополняет в письме в «Огонек» академик Д.С. Лихачев: «Юрий Казарновский из Ростова-на-Дону. Родился в начале века. Был в литературном кружке в своем родном городе. Арестован. Сидел в Соловках. И печатался в журнале “ Соловецкие острова ” ... Потом был все время в лагерях и был последним, кто видел О.Э. Мандельштама... Я попал в лагерь в конце октября 1928 года, а Казарновский немного раньше, по-моему, весной…» [40] И — в другом месте — об особом таланте Казарновского:

«Он был поверхностен, но стихи писал с необычайной, поражающей легкостью и остроумием» [41] . Именно он, кстати, автор знаменитой остроты: «Соловки — рабочим и крестьянам!»

Соловки для Казарновского оказались чем-то вроде Болдина. Он густо печатался на этих северных островах Архипелага. Все, кто читал соловецкую периодику, не могли пройти мимо блистательной пародийной серии Казарновского «Кто, что из поэтов написал бы по прибытии на Соловки», печатавшейся в 1930 году в «Соловецких островах» на Соловецких островах. Если передразнивать знаменитую харьковскую серию-предшественницу «Парнас дыбом. Про козлов, собак и веверлеев» (1925), то это своего рода «Соловки дыбом».

Но Соловки все же настолько не Харьков, что сама идея улыбнуться или засмеяться кажется здесь неуместной, а такая вольная улыбка и такой свободный смех, как у Казарновского, — и просто невозможными.

…Свой вклад внесла и Н.Я. Мандельштам. Первое на родине издание ее «Воспоминаний», одним из скорбных и трагических персонажей которых является и Казарновский, вышло в издательстве «Книга» в 1989 году.

Пора бы уже собрать книгу Юрия Алексеевича Казарновского — неистребимо веселого поэта с совершенно невеселой судьбой. Того, кто за это возьмется, ждет немало трудностей: что печаталось в ростовских газетах и в центральной периодике в 20-е годы? Что еще прячется в периодике соловецкой? И что за стихи про азиатские ливни надиктовал Казарновский в Ташкенте?

И в завершение — стихотворение Казарновского 1956 года, еще не печатавшееся. Оно сохранилось среди его писем, кажется, последнему его корреспонденту — Илье Сельвинскому [42] :

Walk

Печаль его светла…
Она читает Пушкина.

Припомнил все… И сразу снова
Чужого горя сумрак лег:
Мы, утром, встретили слепого,
И он — увидеть вас не мог.

Смотрю на вас… И слепо верю,
Что немота страшнее мглы:
Немой, сидевший с нами в сквере,
Не мог сказать — как вы милы.

Полоска дыма… Стон мотора…
Дивлюсь, глазам не веря сам,
Геройству летчика — который
Летит так быстро… И — не к вам.

Вот ЗИМ промчался, с ветром споря,
Мелькнул седок, бледней чем мел:
Он бледен так — конечно, с горя,
Что увезти вас не сумел.

Шопен… Венки… Сквозь ваши веки
Синеет грусть огромных глаз…
И — очень жаль мне человека,
Который умер не за вас.

Но я несчастней, чем другие, —
Немного стар уже поэт…
Где вам найти очки такие,
Чтоб стекла минус десять лет?

Похоже, что эта ироническая струнка и нота, чем-то напоминающая Сашу Черного, всегда сопровождала Казарновского и смешила его читателей и слушателей, в том числе, возможно, и Мандельштама, соседа по бараку.

А может быть, эта струнка и вовсе была его сутью — или, если хотите, осью, пусть и не сосущей ось земную, ось земную…

[1] Из дневниковой записи от 10 октября1960 г. (РГАЛИ. Ф.2590. Оп.1. Д.100. Л.56)

[2] Автор мемуара — И.К. Милютин (см.: Милютина Т.П. Люди моей жизни. — Тарту: Крипта, 1997. С. 342—344). Довольно полным, адекватным и отчасти критическим сводом всех этих источников является глава «Вторая Речка: последние месяцы жизни» в: Нерлер П. Слово и «Дело» Осипа Мандельштама. Книга доносов, допросов и обвинительных заключений / При участии Д. Зубарева и Н. Поболя. — М., 2010. С. 135—157. В другой работе (Нерлер П. Con amore. Этюды о Мандельштаме. — М., 2014. 854 с.) к перечню охваченных первоисточников добавились новые, а также те, что лишь частично были учтены (Нерлер П. Слово и «Дело» Осипа Мандельштама. Книга доносов, допросов и обвинительных заключений / При участии Д. Зубарева и Н. Поболя. — М., 2010. 199 с.): это книга Э.Л. Поляновского (Поляновский Э. Гибель Осипа Мандельштама. — СПб.: Нотабене; Париж: Изд-во Гржебина, 1993. 231 с.), искрящееся подробностями оригинальное аудиоинтервью с Ю.И. Моисеенко (взято в Осиповичах в2003 г.) и статья В.М. Маркова «Очевидец», содержащая — впервые — сводку его краеведческих разысканий (Марков В. Очевидец. К 75-летию гибели Осипа Эмильевича Мандельштама. Документально-историческое эссе // Рубеж. Тихоокеанский альманах. Вып.13. Владивосток. 2013. С. 202—231). В настоящем издании в соответствующий контекст добавлены и сведения из ранее не публиковавшихся набросков Н.Я. Мандельштам (РГАЛИ. Ф. 1893. Оп.3), а также из многочисленных следственных дел солагерников поэта — москвичей (ГАРФ. Ф. Р-10035) и ленинградцев (сообщено А.Я. Разумовым).

[3] Ранее, с подачи А.А. Морозова, первопубликатора его письма к Эренбургу, фигурировал как Злотинский : едва ли это была оплошность, скорее — намеренное желание публикатора скрыть идентичность автора, о чем тот просил адресата.

[4] В1988 г. при активном содействии сотрудников Центрального архива МВД СССР В.П. Коротеева и Н.Н. Soloviev.

[5] Байки про расчлененный труп Мандельштама в четырех ведрах, случайные оговорки про Сучан и некоторые другие «истории» см. в: Марков, 2013.

[6] Благодарю Н.А. Богомолова, Е.М. Голубовского, Н.А. Громову, Г.Р. Злотину, Д.Ч. Нодия, Л.А. Роговую, А.А. Романенко, А.Л. Соболева и Г.Г. Суперфина за помощь и дискуссии.

[7] Муж — это писатель Алексей Николаевич Гарри (Бронштейн; 1903 г., Париж — 1960 г., Москва), участник Гражданской войны (правая рука Г. Котовского), с 1927 г. журналист-известинец, автор ряда книг. По данным красноярского «Мемориала», Гарри был арестован в 1938 г., по нашим данным — в 1937-м (уже в ГУЛАГе он женился во второй раз — на балерине Марии Александровне Гарри, 1905—1973). Это не стыкуется со словами Казарновского, но сведений о более раннем его аресте не имеется (возможно, что указание на 1938 г. неточное). См. о нем: Нехамкин С. Котовец // Известия. 2006. 24 апреля; Щеглов-Норильский С. «Первые норильские писатели прошли здесь лагеря, потом были ссыльными…» // О времени, о Норильске, о себе… Кн. 11 / Ред.-сост. G.I. Касабова. М.: Полимедиа, 2010. С. 384—425. В сети — здесь .

[8] У последней такой ксивы срок истекал 28 августа1937 г.

[9] Т. Иванова, Э. Финк, Ф. Лейтес, А. Нейштадт, А. Стонова, Г. Макаренко, Л. Лежнева, Л. Тренева, Л. Файко, Е. Билль-Белоцерковская. «Личная жизнь» писателя. Открытое письмо президиума правления ССП // Правда. 1937. 15 мая. С. 4. В тот же день в «Литературке» тема была подхвачена: Р. «Личная жизнь»; Совет жен писателей. Уничтожить шуховщину! // ЛГ. 1937. 15 мая. С. 3. Обе публикации стали откликами на статью «“Личная жизнь” писателя Шухова» // Комсомольская правда. 1937. 9 мая.

[10] Он завершился смертным приговором от 15 июля и расстрелом в Лефортовской тюрьме 16 июля.

[11] Возмущенный своим ошельмованием без предварительной проверки, а также тем, что из десяти писательских жен, подписавших письмо, лишь две лично присутствовали при событии, он требовал создания комиссии для проверки обстоятельств дела (см. заявления группы жен писателей и самого А. Гарри: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 236).

[12] Это было не первое дело П. Васильева. 15 июля 1935 г. его судили в Краснопресненском нарсуде и приговорили к 1,5 годам лишения свободы за антисемитский дебош в квартире Д. Алтаузена (см. в дневнике А.К. Гладкова за этот день: РГАЛИ. Ф. 2590. Оп. 1. Д.76. Л. 139).

[13] Протокол № 26 заседания Секретариата ССП СССР от 11 ноября 1937 г. (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д.162. Л.4).

[14] Моисей Львович Гатов (1902—1939).

[15] ГАРФ. Дело П-20417. Л. 64.

[16] Очевидно, что здесь имеются в виду Соловки. - Ed.

[17] Хургес Л. Москва — Испания — Колыма. Из жизни радиста и зэка. / Ред.-сост.: П. Полян и Н. Поболь. — М., 2012. С. 616—617.

[18] Из письма Ю.А. Казарновского А.А. Фадееву от 1 октября 1955 (?) г. (РГАЛИ. Ф. 631. Оп.41. Д. 157).

[19] Бабаев Э. Воспоминания. — СПб., 2000. С. 180. Это цитата из очерка о Б. Пастернаке «Где воздух синь…». Бабаев рассказывал ему о Казарновском 17 января1946 г. — в день своего первого визита к Пастернаку.

[20] Там же. С. 180—181.

[21] Мандельштам Н. Воспоминания // Собр. Op. в 2 т. Т.1. — Екатеринбург, 2014. С. 471.

[22] Мандельштам Н. Воспоминания // Собр. Op. в 2 т. Т.1. — Екатеринбург, 2014. С. 471—472.

[23] Впрочем, возможно, и не совсем первым? У Н.М. есть странная фраза: «Задолго до его [Казарновского. — П.Н.] появления я уже слышала от вернувшихся, что Казарновский действительно находился в одной партии с О.М.» . Но кто были эти вернувшиеся? N.M. не оставила даже намека об этом.

[24] Это подтвердил позднее и Ю.И. Моисеенко.

[25] Мандельштам Н. Воспоминания // Собр. Op. в 2 т. Т.1. — Екатеринбург, 2014. С. 475.

[26] См. о нем самом в альманахе «Соловецкое море» (2007, № 6). В сети — тут . Его мемуары о Казарновском — там же .

[27] Семья академика Н.Ф. Гамалеи во время войны находилась в эвакуации на казахстанском курорте Боровое (Абсеметов М. Патриарх микробиологии: след на казахской земле. Славное имя Николая Гамалеи вошло в историю трех стран // Казахстанская правда. 2013. 13 июля).

[28] Васильев в тот раз был в сопровождении двух ассистенток.

[29] Запомнившаяся Г. Васильеву часть четверостишия не попала в окончательный текст.

[30] РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 41. Д. 157.

[31] Письмо от 21 (30) мая 1955 г. (РГАЛИ. Ф. 1160. Оп. 1. Д. 266. Л. 1).

[32] ГАРФ. Дело № П-20417. Л. 70.

[33] РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 41. Д. 157.

[34] Постановление Секретариата СП СССР № 10 от 30 декабря 1955 г.

[35] РГАЛИ. Ф. 1160. Оп. 1. Д. 266. Л. 2—12.

[36] Выписка из протокола № 32 Постановления Секретариата СП от 4 октября 1957 г. о подтверждении в соответствии с п. 2 Постановления Совета Министров СССР от 7 августа 1957 г. № 946.

[37] Постановление Президиума Правления Московского отделения СП № 5 от 5 марта 1958 г. и протокол № 1 Комиссии по приему в СП от 31 января 1958 г.

[38] Стенограмма заседания Президиума Московского отделения СП СССР от 05.04.1958.

[39] РГАЛИ. Ф. 1160. Оп. 1. Д. 266. Л. 14—15.

[40] Огонек. 1988. № 28.

[41] Лихачев Д.С. Юрий Алексеевич Казарновский // Воспоминания. — СПб.: Логос, 1999. С. 254.

[42] РГАЛИ. Ф. 1160. Оп. 1. Д. 266. Л. 5-5об.